И пока она так жила, не зная и не помня, что с ней было, как она оказалась во дворце с двумя младенцами, не видя того, кто приносил ей пищу, король вспомнил о Талии и под предлогом охоты поехал найти ее; и нашел ее не спящей, с двумя расписными яичками красоты, и обрадовался до безумия. Он рассказал Талии, кто он такой и как было дело между ними, и они заключили между собой договор о дружбе и вечном союзе; пробыв рядом с Талией несколько дней, он затем попрощался с ней, дав обещание вернуться и взять ее с собой, а сам поехал в свою страну, то и дело повторяя имена Талии и младенцев, так что и когда он ел, на устах у него были Талия, Солнце и Луна (такие имена он дал своим чадам), и на ложе сна звал по именам то детей, то их матушку.

Жена короля, у которой еще во время долгой охоты мужа возникло подозрение, теперь, беспрестанно слыша имена Талии, Солнца и Луны, впала в жар — иной, чем бывает от солнечного удара. И, позвав секретаря, она сказала ему: «Слушай-ка, приятель, ты оказался между Сциллой и Харибдой, между косяком и дверью, между дубинкой и решеткой. Коль откроешь мне, с кем спутался мой муженек, золотом тебя осыплю; а будешь таить — оставлю ни живым ни мертвым».

И приятель, с одной стороны, оглушенный угрозой, с другой — насаженный на вертел корысти, которая всегда завязывает глаза чести, возмущает воду справедливости, сбивает подковы с ног верности, рассказал ей все по порядку, хлеб называя хлебом, а вино — вином[590]; после чего королева послала его от имени короля сказать Талии, будто он весьма жаждет видеть обоих малышей. И Талия с великой радостью послала детей к их отцу. А королева, эта душа Медеи, приказала повару их зарезать и, поджарив со всякими соусами и приправами, подать на стол несчастному мужу.

Но повар, человек сердобольный, увидев два этих золотых яблочка, пожалел их и сказал своей жене, чтобы спрятала их в тайном месте, а вместо них приготовил двух козлят с сотней разнообразных подливок.

И когда пришел король, королева с великим удовольствием велела внести блюда. И король принялся за еду; и, когда ел, то и дело нахваливая: «Ах, до чего же вкусный кусочек, клянусь жизнью Ланфузы![591] А как бесподобен вот этот, клянусь душой моего дедушки!» — она каждый раз отвечала ему: «Ешь на здоровье! Ты ведь ешь свое». Дважды или трижды король пропустил эту припевку мимо ушей, но затем, слыша, что песня затягивается, сказал: «Я хорошо знаю, что ем свое, так как ты ничего твоего не принесла в этот дом!» И, встав из-за стола в раздражении, пошел прогуляться неподалеку, чтобы развеять гнев.