Проснувшись на другое утро, к радости и удивлению своему, он получил от Алексея Александровича <за>распечатанное письмо к Анне <и записку, в которой было сказано, что> которое он просил прочесть и передать Анне Аркадьевне. Письмо было следующего содержания.

Но, так и не поставив напротив этих строк ожидаемого значка, требующего перенести сюда текст письма из московских глав, Толстой вычеркнул всю концовку, включая строки об отсылке письма в Москву и ужасной телеграмме оттуда[996]. Ничего нового взамен на этом или смежных листах не было вписано, финал петербургских глав подвисал пока в воздухе — до стадии корректуры.

Более или менее одновременно делалась правка связанных с письмом московских сцен с Анной. Она, как и правка в предшествующей, 103‐й, рукописи, производит такое впечатление, будто у Толстого, несмотря на осознание того, что, уцелев, каренинское письмо нежелательно усложнит фабулу на самом пороге развязки, рука сразу не поднялась это самое письмо или его отзвуки бесповоротно удалить. (Хорошая иллюстрация не безраздельной, но ощутимой власти авантекста над писателем.) Вычеркнув из беловой копии текст письма[997], автор попытался сохранить само письмо, получаемое и читаемое героиней. В наново вписанном на полях варианте Анна получает его с утренней почтой, которую предваряет отправленная, надо думать, с радостью телеграмма брата:

«Что мне читать? Что мне за дело? Да, но Стива телеграфировал, что Алексей Александрович согласен на развод». <…> Письмо, выражения его не интересовали ее. Она поняла содержание письма, что он соглашается на развод, и опять и опять то она думала о том, что еще возможно примирение [с Вронским. — М. Д.], то опять оскорбление и ненависть поднимались в ее душе <…>[998]

По всей видимости, почти сразу же вариант был вычеркнут, а чуть ниже сделана новая, на сей раз пространная, вставка-автограф на отдельных листах, где Каренин в потоке сознания Анны, едущей в коляске, возникает в увязке с телеграммой Стивы уже иного содержания:

Вспомнив об Алексее Александровиче, она без всякого отношения к своему положению представила его себе, как живого. И хотя это продолжалось только мгновение, она с наслаждением вгляделась в его физиономию, в физическую и нравственную, которую она всю так очень, как никогда, увидала теперь. Она видела его с его тусклыми и кроткими глазами, напухшими синими жилами на белых руках и видела его слабость жизненных привяз [sic!]. «Стива телеграфирует, что он в нерешительности. Разумеется, в нерешительности. Если бы он знал, любит ли он меня или нет, простит ли или нет? Ненавидит ли теперь или нет? А он ничего не знает. Он жалкий»[999].