Социология же — пока еще не в смысле сложившейся и признанной академической дисциплины — ассоциировалась с позитивистской анатомией общества, с установкой на выявление закономерностей общественного развития[1239]. Полемика «социологов» с «экономистами» могла быть в большей степени столкновением идеологий, чем состязанием парадигм научного знания. В Метрове, спорящем с приверженцами экономического либерализма (и при этом вроде бы непохожем на радикала народнического толка), можно предположить сторонника этатистского, регулятивного подхода к экономике — в противовес апологии спонтанного прогресса. Уже оформлявшаяся в ту пору, имевшая своих теоретиков и глашатаев[1240], эта доктрина ляжет в основу правительственного курса в грядущее царствование Александра III[1241].

Каким бы ни виделся Толстому ближайший аналог его лишь схематично обрисованного, но наделенного своей семантикой персонажа в современной роману интеллигенции, понятно в целом, чем статья Метрова расположила к себе Левина. Критика экономического либерализма могла ставить под сомнение и идеал интенсивного хозяйства, основанного на прибыльных инвестициях в частную собственность (а Левин настойчиво отрицает применимость к российскому земледелию самой концепции ренты). В самом же разговоре профессионала с дилетантом взаимопонимания не возникает, и вина за это падает не только на Метрова, пусть даже если непосредственной функцией данного персонажа является демонстрация того, как в ученом диалоге притязание на обмен знанием обессмысливается потребностью обоих собеседников в адресате для своего монолога и тщеславной иллюзией, будто встречный монолог произносится специально для тебя.

«[М]не понравилось, как естественнику, то, что он не берет человечества как чего-то вне зоологических законов, а, напротив, видит зависимость его от среды и в этой зависимости отыскивает законы развития», — так представляет Метрову левинский проект зоолог Катавасов. Левин не вполне оправдывает эту рекомендацию: вместо того чтобы принять подачу и развить — к вящей радости сегодняшнего экологически просвещенного читателя — тему зависимости трудовой деятельности человека от природных факторов, он сбивается на заданном в лоб вопросе Метрова о том, в чем же заключаются «особенные свойства русского рабочего» — в «зоологических, так сказать, его свойствах или в тех условиях, в которых он находится». Опасаясь, возможно, упрека в некорректном применении дарвинизма, Левин торопится пустить в ход свою наиболее выспреннюю и наименее сочетаемую с естествоиспытательской индукцией генерализацию — допущение, что «русский рабочий имеет совершенно особенный от других народов взгляд на землю» (568/7:3).