Сравнение редакции наборной рукописи и ОТ в этой точке высвечивает самый момент вторжения политической злобы дня в трактовку персонажа как участника ученой беседы. В наборной рукописи мы находим в словах Левина парафраз цитированной выше ключевой формулировки из Части 3, где герой впервые определяет для себя главный тезис начатой книги: «[О]н стал говорить о том, что самый народ сознает всегда свое призвание и что призвание русского народа есть заселение огромных пространств»[1242]. По сравнению с исходной версией формулировки (324/3:29) акцент на предполагаемой осознанности призвания усилен — чуть ли не в духе идеи о manifest destiny, предначертанной миссии, — и он достигает ОТ, но вместе с еще более звучной нотой, добавленной в текст уже на последнем этапе, перед публикацией соответствующего журнального выпуска: «[О]н поторопился прибавить, что, по его мнению, этот взгляд русского народа вытекает из сознания им своего призвания заселить огромные, незанятые пространства на востоке» (568–569/7:3; курсив мой)[1243]. Отзвук этой конкретизации слышится и в последующем резюме мини-лекции Метрова, где тот, явно реагируя на возражение Левина, признает, что «в восточной, самой большой части России рента еще нуль» (но предостерегает собеседника — надо сказать, резонно — от умозаключений «об общем призвании народа» и, несмотря на расхождения с экономистами, трактует «положение русского рабочего только с точки зрения капитала, заработной платы и ренты») (569/7:3). Левин, таким образом, ведет речь не только о направлении миграции, но и об огромном крае в составе страны.

Мотив российского Востока в завершаемой АК прямо соотносится с тогда же очертившейся в уме Толстого заволжской географией «постоянного переселения русских», которое он намеревался воспеть в романе о народе — «силе завладевающей». Пространно цитированная выше запись С. А. Толстой об этом замысле датируется именно мартом 1877 года[1244], когда и вышла первая половина Части 7 с главой о Левине и Метрове. Между тем уже годом ранее, в 1876-м, ориенталистские коннотации понятия «Восток» — азиатский край, не затронутая цивилизацией территория («незанятые пространства»!) — стали особенно актуальны[1245]. Причиной тому был все углублявшийся кризис на подвластных Порте Балканах, к которому в России по традиции, сложившейся в европейской дипломатии, прилагалось наименование «Восточный вопрос». Выход мартовской порции толстовского романа всего на какую-то пару недель опередил объявление Александром II войны Турции в апреле 1877 года. И хотя встреча у Катавасова происходит на отрезке романа, коррелирующем с зимой 1875/76 года, когда Восточный кризис только начинался, в сцене повевает той продолжительной панславистской и антитурецкой ажитацией, очередной всплеск которой совпал по времени с написанием и публикацией этих глав. Напомню: прежде чем обратиться к книге Левина, хозяин и гости обмениваются новостями о военных действиях черногорцев против турок и о том, как «смотрят в высших сферах в Петербурге на последние события» (568/7:3). Когда Толстой готовил эту порцию текста к сдаче в печать, предметом наиболее оживленных политических толков была позиция императора, долго колебавшегося между военным и дипломатическим путями разрешения конфликта (см. гл. 4 наст. изд.).