Во-вторых, сам Неведовский представлен читателю «бывшим профессором», «большим приятелем» профессионального интеллектуала Кознышева (543/6:26). Деятелю подобного круга совсем непросто было попасть в губернские дворянские предводители прямиком, без стажа службы на какой-либо другой должности в дворянской корпорации. Такое традиционное — из уездных предводителей в губернские — восхождение проделал бы Свияжский, будь он избран реформаторами вместо Неведовского, и не случайно первоначальный вариант исходной редакции намечал в новые предводители только первого из двоих: упоминание о Неведовском появилось в черновике чуть позднее, отразив, вероятно, развитие замысла[1267]. На необычность кандидатуры, может быть, намекает и фамилия персонажа: он новый, «неведомый» человек среди дворян губернии. Органичнее же в ту пору фигура притязающего на лидерство экс-профессора смотрелась бы в сцене дебатов на заседании Славянского комитета, плечом к плечу с Аксаковым[1268].

В-третьих, стоит упомянуть и короткий эпизод в соборе, где на службе, предшествующей работе дворянского собрания, Левин, «вместе с другими поднимая руку и повторяя слова протопопа, клялся самыми страшными клятвами исполнять все то, на что надеялся губернатор», и, оглянувшись «на толпу этих молодых и старых людей, повторявших то же самое <…> почувствовал себя тронутым» (544/6:26). Принесение участниками дворянского собрания в церкви, в присутствии губернских властей, служебной присяги с крестоцелованием было рутинным ритуалом, предписанным законом. Согласно установленной форме, присягавшие клялись «Всемогущим Богом пред Святым Его Евангелием» в том, что будут избирать на дворянские должности достойных «собратий» без лицеприятия и искания выгоды, и соглашались в случае нарушения клятвы подвергнуться «нареканию собратий моих, а в будущей жизни ответу пред Богом и страшным судом Его»[1269]. Взволнованность Левина (редко бывающего в церкви даже после того, как на обязательной исповеди перед венчанием он вроде бы начал преодолевать свой прежний агностицизм) остраняет эту формальность, подчеркивая момент встречи секулярных установлений с оказененной, но все же религией. В эпизоде мог отразиться тот факт, что политический панславизм черпал поддержку и в православной религиозности особого толка, и в деятельности представителей православного клира, и в самой обстановке церковной службы, — пусть даже, как мы знаем, проповеди на эту тему грядущим беспокойным летом отнюдь не обращают самого Левина в панслависта (675–676/8:15).