Наконец, в-четвертых, последняя из глав о выборах содержит, как уже аргументировалось выше (см. с. 489–490), прямую отсылку к царившей в 1876 году светской моде на славянский вопрос. Концерт, куда губернатор зовет Вронского поехать после обеда триумфаторов[1270], дается губернаторшей в пользу «братии», то есть «братьев-славян» (558/6:31).

Единственной наградой за утомительное отбывание избирательной повинности становится для Левина разговор с тем самым седоусым помещиком, чьи филиппики против пореформенных порядков за год с лишним перед тем помогли оформиться левинскому плану нового хозяйства. В новом разговоре на выборах — его суть затронута выше при анализе их первой встречи — герои сходятся в понимании помещичьего морального долга в отношении к родовому, пусть даже убыточному, хозяйству (и призрак «Вишневого сада» уже витает в рассказе о купце, дающем совет срубить усадебные липы на лубок). Под конец собеседник, сам того не зная, бьет в точку своей аналогией, которая могла бы быть развита Левиным в книге — в поддержку постулата о тяге русского крестьянина к колонизации земельного пространства. Годом раньше упрямо честивший мужиков свиньями, способными лишь рыться в грунте, Седоус теперь делится, напротив, сочувственным наблюдением над тем, как похожи на истинных дворян некоторые из крестьян — похожи именно своим влечением к земле, приверженностью земледелию:

И дворянское дело наше делается не здесь, на выборах, а там, в своем углу. Есть тоже свой сословный инстинкт, что должно или не должно. Вот мужики тоже, посмотрю на них другой раз: как хороший мужик, так хватает земли нанять сколько может. Какая ни будь плохая земля, все пашет. Тоже без расчета. Прямо в убыток (551–552/6:29)[1271].

Это свидетельство единомышленника, возможно, стоит за той уверенностью, с какой пару месяцев спустя Левин излагает социологу Метрову свою идею о призвании русского народа.

Участие в выборах и замысел книги не случайно сближаются в этой сцене финальных глав Части 6, первая половина которой сфокусирована на Левине в привычной ему стихии сельской жизни, но в новом для него качестве семьянина. И растянувшаяся на много месяцев попытка научно подойти к трудовым привычкам крестьян, и сиюминутный порыв уехать с заседания дворянского собрания, не дождавшись решающей баллотировки (в нарушение процедурного требования одинакового состава голосующих по всем кандидатурам) — это проявления борьбы Левина за свою автономию от коллективных норм и ожиданий. Он не только индивидуалист по складу характера, но и белая ворона в своей ипостаси образованного и состоятельного помещика, члена дворянской корпорации. Версия исходного автографа Части 7, переносящей действие в зимнюю Москву, подчеркивает благотворно демотивирующий эффект знакомства Левина с устройством дворянского сословного самоуправления: