[О]на [Кити. — М. Д.] по его тону и в особенности по тому, как он после этой поездки перестал жаловаться ей на свою общественную праздность и как он перестал спорить с Сергеем Иванычем об общественной деятельности, а, напротив, усвоил себе спокойное, веселое отношение к этим вопросам, она поняла, что он в этом отношении теперь пришел в совершенную ясность[1272].

В ОТ нет этой недвусмысленной констатации, но и он дает понять, что присутствие на кашинских выборах, столь важных в глазах Кознышева, вместо того чтобы заразить Левина энтузиазмом общественной деятельности, прививает его против увлечения коллективными целями. А пестуемые им для своей книги умозрения о призвании русского народа, на первый взгляд малооригинальные, в конечном счете помогают ему, как мы уже видели, противопоставить Востоку модного «славянского дела» куда менее популярный Восток русской земледельческой колонизации.

5. Искусство наития

5. Искусство наития

Итак, в Части 6 явственно определяется разочарование Левина в его начинаниях во имя общего блага. Этот сюжетный ход был тесно связан с вызревавшей в период 1876 — начала 1877 года отповедью Толстого панславистским восторгам. Но в не меньшей мере он обуславливался и тем заключенным в персонаже мировоззренческим посланием, которое — и здесь, как и в случае гибели главной героини, трудно оспаривать наличие в генезисе АК жесткой телеологии, — должно было манифестироваться на стадии развязки. То «непосредственное чувство», которого у Левина не возникает при сообщениях о страданиях славян, но которое он испытывает в другом, предстает результатом выработанного в себе доверия к собственной интуиции, наитию — в противовес «гордыне разума», общим местам коллективного знания. И вот эта-то выработка прослеживается уже в главах о первом семейном лете в деревне. Если через год, в эпилоге, интроспекция Левина увенчивается безошибочным, как ему кажется, ощущением обретения веры в Бога, то первые пробы предпочтения чувства, наития — строгой рефлексии он делает в сфере дольней, именно как дворянин-землевладелец конкретной эпохи 1870‐х. Показательный пример — не раз подвергавшийся анализу в толстоведении[1273] спор между Левиным и Облонским на охоте, в крестьянском сенном сарае, о социальной несправедливости[1274].

В споре, спровоцированном упоминанием некоего «железнодорожного богача» Мальтуса (явная метонимия мальтузианства, посредством чего подсвечивается вводимая тема социальных язв индустриальной эры)[1275], Левин не без сословной спеси осуждает новые коммерческие профессии и занятия как приносящие несоразмерное затраченному труду богатство. Дворянская неприязнь к нуворишам — черта, в которой герой, вопреки своей единичности, сходится с собратьями по сословию. Но на подначку Облонского — объяснить, почему же нажива концессионера бесчестнее, чем доход с большого помещичьего хозяйства, — у Левина нет готового ответа. Он избегает оперировать доводами рассудка и упирает на интуитивное восприятие проблемы: «Ты говоришь, что несправедливо, что я получу пять тысяч, а мужик пятьдесят рублей: это правда. Это несправедливо, и я чувствую это, но…» (494/6:11; курсив мой).