Конечно, есть огромная разница между использованием музыки Вагнера для инсценировки разрушительного насилия как вечного возвращения, с одной стороны, и подчеркиванием телеологической сюжетной структуры и идеи космического избавления, особенно ярко проявившейся в одной из опер 1865 года, а именно в финальной арии Изольды «Liebestod», – с другой. Однако в обоих проектах связь музыки Вагнера с богатой риторической традицией повторения и замедления принимается за нечто само собой разумеющееся. В обоих произведениях музыка Вагнера выступает маркером медленности, понимаемой как сила то ли разрушительная, то ли спасительная, избавляющая нас от имманентных свойств современного времени, его мимолетности и случайности, диалектики неповторимого и воспроизводимого, мифа и просвещения. Поэтому ни один из проектов не оправдывает надежд, возлагаемых Гройсом на видеоинсталляцию как современное искусство плодотворного компромисса между воспроизводимым и неповторимым, или ауратическим.

Сводя к минимуму структурную возможность видео исследовать переплетение разных времен, о которой говорилось в главе 6, работа «Последнее восстание» изображает настоящее как непрерывную катастрофу, трагическое повторение деструктивного процесса. Сам Вагнер, как известно, осуждал моду как выражение (французской) изнеженности и бессодержательности; в «Последнем восстании» представлен холодный взгляд на современную молодежь и культуру компьютерных игр как фундаментальное посягательство на самые основы западных концепций гуманизма, просвещения и прогресса. Музыка Вагнера призвана подчеркнуть невозможность исторического прогресса в эпоху разгула техники и моды: вот он, ад – здесь и сейчас, потому что в настоящем больше нет ни капли творческой энергии, осталось лишь бесконечное – в цифровом качестве! – повторение жестоких фантазий. В предложенном группой AES+F мрачном взгляде на современность время поистине превратилось в пространство, как утверждал Гурнеманц в «Парсифале», а музыка Вагнера и ускоренная съемка как нельзя лучше подошли для изображения жестокого падения современности обратно в миф.

Эстетика медленного, предложенная Виолой, сначала кажется инверсией конвенциональной интерпретации Вагнера, кажется, что современность (в этой новой концепции) вообще не освобождалась от власти мифа, а настоящее всегда повторяет внеисторические архетипы, существовавшие в человеческой душе задолго до появления исторического, хронологического времени. Вместе с тем такой подход предполагает, что мир движется не к разрушению и апокалипсису, а к трансцендентной утопии, духовному очищению и преображению. Если в «Последнем восстании» сочетание вагнеровских лейтмотивов и замедленного видеоизображения выражает нависшую над современной цивилизацией угрозу неминуемого разрушения, то у Виолы медленность призвана обнаружить, продемонстрировать и подчеркнуть излучаемый музыкальной драмой Вагнера спасительный свет, ее обещание помочь нам подняться над самими собой, воспротивиться мучительной тяжести жизни и вернуться – вознестись – к вечному бытию.