Рассказанные события происходили в то время, когда царь Василий торжествовал освобождение Москвы от долгой и тяжелой блокады и предвкушал окончательную победу над ворами и литвой. В первые дни марта 1610 года Тушино было покинуто его разнопленными жителями с такой спешностью, что там был «оставлен большой запас муки и зерна, который и был отправлен в Москву». В те же дни (12 марта) совершился наконец давно желанный въезд Скопина в Москву. Москва ожила и «из всех городов к Москве всякие люди поехали с хлебом и со всяким харчем». В Москве начались пиры и веселье[171].

Все это было резким контрастом тому, что пришлось увидеть московскому населению в дни осады. Нам уже известно сплошное бегство из Москвы служилых людей при первых же неудачах царя Василия под стенами столицы и на Ярославской дороге. Одни бежали к Вору, изменяя царю Василию; другие, не думая ни о какой измене, спешили домой, к своим семьям и хозяйствам из боязни, что воры их захватят и погубят. В столице оставались только чины «государева двора» да из южных городов, по преимуществу рязанских, те служилые люди, которые еще до прихода Вора с семьями и людьми съехались в Москву, избегая опасности осады от владевших южными уездами воров. Однако и эти постоянные «жильцы» столицы не всегда хорошо служили Шуйскому. Царь Василий стоял во главе олигархического круга, которому не все сочувствовали и который не все уважали. Самовольный захват власти, самоуправство и жестокости вопреки торжественным обещаниям в подкрестной царской записи, личные слабости Шуйского – все это лишало его правительство необходимой нравственной силы. По словам И. Тимофеева, «скоропомазанием» царя Василия «вси людие о нем предкнушася». По отзывам того же Тимофеева и других писателей, личная жизнь царя Василия соблазняла народ, потому что он был «нечестив всяко и скотолепен», правил «во блуде и пьянствах и кровопролитии неповинных кровей»; он занимался ворожбой, «оставя Бога, к бесом прибегая»; «во дни его всяка правда успе, и суд истинный не бе, и всяко любочестие пресякну» (слова князя И. А. Хворостинина). По мнению толпы, шумевшей на улицах против Шуйского, «он человек глуп и нечестив, пьяница и блудник»; он не достоин царства, потому что «его ради кровь проливается многая»; в народе говорили, что «он государь несчастлив»: «глад и мечь царева ради несчастия». Вместе с самим царем Василием осуждению подвергались и его братья, особенно Димитрий. Именно ему молва приписывала большое влияние на дела и даже виды на престол: служилые люди «ненавидяху его гордости, сего ради и нелюбезен бяше во очию их»; ему приписывались самые незавидные качества ума и сердца. Олигархический кружок близких к Шуйскому «его бояр» представлялся москвичам далеко не дружным: в нем «друг друга ненавидяху и друг друга завидоваху». Шуйский не доверял своим боярам, «двоемыслен к ним разум имея», и «первоначальствующие державы его», в свою очередь, были с ним не прямы. В тяжелых условиях междоусобной войны Шуйский напоминал Палицыну гонимого зверя, который «хапал обоюду, не ведая что»: без разбора хватал он и правых и виновных, «убивая» их, предавая «смертному суду», никому не доверяясь, но веря доносам и слушая тех, кто хотел служить ему языком. Боясь потерять власть, Шуйский, однако, не умел ею владеть и не казался ее достойным. Его энергия и ловкость не могли укрепить его на престоле, потому что представлялись средствами, направленными прежде всего на достижение личных и партийных целей[172].