Ближайшим поводом к низложению Шуйского послужило приближение к Москве отрядов Вора. Его «правители» вошли в прямые сношения с жителями Москвы, предлагая им свергнуть Шуйских. Они говорили москвичам: «Вы убо оставите своего царя Василия и мы такожде своего оставим, и изберем вкупе всею землею царя и станем обще на Литву». Такое предложение сулило внутренний мир и единение измученной смутами земщине; москвичи, не предвидя «обманки», увлеклись лукавым «советом» и 17 июля подняли мятеж. Вожаками мятежной толпы были Захар Ляпунов и какой-то Федор Хомутов, а с ними открыто стал против Шуйского и Иван Никитич Салтыков. Народное скопище с Красной площади перешло за черту города, за Арбатские ворота, и там, несмотря на противодействия патриарха, решило просить Шуйского, чтобы он «царство оставил». К царю Василию от народа был послан его свояк князь И. М. Воротынский с теми «заводчиками», которые руководили толпой. Они вывезли Шуйского из дворца на его старый боярский двор и арестовали его братьев. Правительство Шуйских пало, и многие из москвичей верили, что Вор так же легко будет свергнут казаками, как легко москвичами был «ссажен» царь Василий. Они отправились 18 июля за Москву-реку, за Серпуховские ворота, к Даниловскому монастырю на переговоры с тушинцами, но там узнали, что обмануты: «воры» предлагали им признать царя Димитрия[185]. Тогда лишь поняли в Москве, что «Московскому государству с обеих сторон стало тесно» и что падение Шуйского не только не предупредило бедствий, но само еще стало тяжелым политическим осложнением. Под влиянием такого сознания патриарх Гермоген начал думать о восстановлении Шуйского и даже «молить весь народ, дабы паки возвести царя». В то же время и сам Шуйский принимал меры к тому, чтобы с помощью стрельцов вернуть себе власть. Все это заставило «заводчиков» мятежа 17 июля довершить начатое дело. Они силой постригли царя Василия в иноки и заточили его в Чудове монастыре. В то время шел слух, что это было сделано не по приказу патриарха и «утаясь бояр». Однако ни патриарх, ни бояре не могли противодействовать той силе, которая тогда господствовала в Москве и желала низвержения Шуйских. Если один из представителей этой силы, именно князь В. В. Голицын, не скрываясь действовал против царя Василия и был лично в народном скопище 17 июля, то другой влиятельнейший враг Шуйских, Филарет, умел вести закрытую игру и, держась в стороне от площадной суеты, сохранял вид спокойного наблюдателя им самим вызванных событий[186].

Свержение московского государя было последним ударом московскому государственному порядку. На деле этого порядка уже не существовало, в лице же царя Василия исчезал и его внешний символ. Страна имела лишь претендентов на власть, но не имела действительной власти. Западные окраины государства были в обладании иноземцев, юг давно отпал в «воровство»; под столицей стояли два вражеских войска, готовых ее осадить. Остальные области государства не знали, кого им слушать и кому служить. С распределением и свержением олигархического правительства княжат не оказывалось иного кружка, иной среды, к которым могло бы перейти руководство делами. Голицын действовал в личном интересе и не имел за собой определенной партии в боярстве. Романовская семья, во главе которой стоял еще не осмотревшийся в Москве после тушинского плена и связанный монашеским саном Филарет, не была готова к действию. Прочие тушинские «бояре» еще не прибыли в Москву. В Москве, словом, не было элементов, из которых можно было бы скоро образовать прочное правительство. Боярская дума, к которой переходило первенство, не могла, как увидим, стать политической руководительницей московского общества, потому что, по общему строю московских отношений, сама нуждалась в руководителе.