Такова была группировка лиц в московских руководящих кругах во время низвержения Шуйских. Познакомясь с ней, не повторим, вслед за С. М. Соловьевым, его мысли, что «тотчас по свержении Шуйского самой сильной стороной в Москве была та, которая не хотела иметь государем ни польского королевича, ни Лжедимитрия, следовательно, хотела избрать кого-нибудь из своих знатных людей». Напротив, сильнейшей была та сторона, которая желала королевича при условии заключения с ним нового договора. Люди этой стороны и стали во главе временного московского правительства, именуя себя обыкновенно общей формулой «бояре князь Ф. И. Мстиславской с товарищи». Можно думать, что они немедля занялись обсуждением тех оснований, на каких могло бы произойти признание Москвой Владислава; по крайней мере, когда Жолкевский начал переговоры с боярами под Москвой, бояре в первом же совещании с ним показали ему «большой свиток» (wielki zwitek) приготовленных ими заранее «статей» об условиях избрания королевича. При обсуждении этих статей в думе и на соборе с княжатами стали в единомыслии и другие из старейших московских бояр, например стороны Романовых, и таким образом создалась та знаменитая Семибоярщина, состав которой, до сих пор еще не вполне выясненный, нам предстоит определить[189].

О том, как должно сложиться управление государством до избрания нового государя, у москвичей было вполне ясное представление. Они думали, что до царского избрания страной будут править бояре, то есть государева дума. Боярам они и целовали крест, прося их «за Московское государство стояти и нас всех праведным судом судити и государя на Московском государстве выбрати с нами, со всякими людьми, всей землей, сослався с городы». Что эти слова «всею землею, сослався с городы» не совсем были пустым звуком, можно убедиться из некоторых боярских грамот 1610 года. Извещая города о перевороте 17 июля, бояре писали в некоторые города, чтобы оттуда «прислали к Москве из всех чинов, выбрав по человеку, и к нам отписали». Спустя же месяц, когда Москва, не дождавшись выборных из городов, приняла в цари Владислава, в боярских грамотах выражалось как бы сожаление о том, что в Москву «из городов посяместа никакие люди не бывали». Мысль об общем земском совете, стало быть, обращалась тогда в умах, и боярское правительство признавалось лишь за временную власть, экстренные полномочия которой ограничивались только тем, чтобы созвать собор и устроить царское избрание. Обстоятельства не допустили точного исполнения подобных предположений. Выборные люди из городов в Москву не были собраны; Земский собор, хотя, по-видимому, и был составлен, не имел желательной полноты и тотчас после избрания Владислава Москвой перестал существовать, так как его члены в большом числе были посланы с князем В. В. Голицыным под Смоленск. Оставшаяся в Москве дума «седмочисленных бояр» долго считалась во главе текущего управления, а действительная власть перешла от думных людей к людям совершенно случайным. Оглядываясь на эту темную эпоху номинальной власти бояр и действительного господства «самых худых людей», современники иронически относились к боярскому правительству. Один из лучших наблюдателей того времени, именно автор хронографа 1616–1617 годов, говорит, что после царя Василия «прияша власть государства Русскаго седмь московских бояринов, но ничто же ни правльшим, точию два месяца власти насладишася». Они умыслили отдать государство Владиславу, пустили в Москву поляков, и поляки завладели царством; «седмочисленные же бояре Московские державы всю власть Русские земли предаша в руце литовских воевод». Немного неясные фразы хронографа выражают, однако, определенную мысль: после Шуйского власть перешла к боярской думе из семи бояр; дума не сумела удержаться на высоте достигнутого ею положения и уступила место иноземным воеводам и «русским мятежникам». Как это случилось, хронограф не объясняет; кого он разумеет под «седмочисленными боярами», он не говорит. Но он, во всяком случае, правильно и точно рисует нам судьбы боярского правительства под польским авторитетом[190].