— Смотря по обстоятельствам. Я драться не люблю. Никогда не дрался.

— Ха! Смешно. Ну а если бы напали хулиганы?

— Ну, если бы напали, тогда…

Как ей нравилось, что он такой. С Вадимом было ничего, ничего не страшно.

Потом они сидели рядом на диване в комнате. Зажжен был только ночник под зеленым колпачком. Вадим ждал часа, когда начнут ходить трамваи.

Молчали. Им было хорошо и молчать. Валина голова сама по себе склонилась на плечо Вадима. Ей казалось — они были знакомы так давно.

В коридоре горел забытый свет. Валя поднялась, сказала:

— Я сейчас… Загашу, что зря…

Вернулась. Вадим протянул руку, взял Валины пальцы, потянул ее к себе и обнял за талию. На его лицо падал свет. Она видела широко открытые глаза, ласковые в нежные… Такие, что лучше бы в них не смотреть. Откинула ему волосы со лба и увидела на виске ссадину.

— Что это?!

— Пустяки. Бабасюк отшлифовал. Прическа помогла. Если бы рефери заметил, мог бы и остановить бой.

— Больно? Надо смазать.

— Ерунда. Заживет.

— Бедный…

Она наклонилась к нему и прижалась губами к больному месту. Он приподнял голову. Валины губы сами встретились с губами Вадима.

Кажется, они совсем не спали. Слышалось, по проспекту, вдали, пошли первые трамваи.

Наконец Вадим задремал, и она ускользнула с дивана. Когда вернулась, он сидел в майке и брюках, встретил ее стеснительной улыбкой.

— Надо идти, — сказал Вадим. — Мама, наверно, с ума сходит, куда я пропал…

И тогда она впервые подумала о том, что ничего, совершенно ничего не знает о нем. Ей и не приходило в голову, что у него есть семья — мать и, наверно, отец. Еще четверть часа назад Вадим принадлежал лишь ей, ей одной на всем свете.