Когда читаешь «Декамерон» или новеллы Франко Саккетти, начинаешь думать, что дерзкие речи против монахов и монахинь ими исчерпаны. Однако во времена Реформации или около того эти речи еще значительно прибавляют в резкости своего тона. Мы охотно оставим Аретино за скобками, поскольку в своих «Ragionamenti» он пользуется монастырской жизнью лишь как предлогом для того, чтобы отпустить на полную свободу свою собственную натуру. Но одного свидетеля, стоящего всех остальных, мы назовем — это Мазуччо в его первых десяти из всех пятидесяти новелл. Они написаны с чувством глубочайшего негодования, причем с той целью, чтобы передать это чувство другим, и посвящены наиболее видным лицам, самому королю Ферранте и принцу Альфонсу Неаполитанскому. Сами истории отчасти восходят к более старинным временам, а некоторые известны уже из Боккаччо; однако некоторые являются отражением ужасной неаполитанской действительности. Одурачивание и эксплуатация народных масс ложными чудесами, да еще в соединении с постыдным образом жизни, приводит здесь думающего читателя в самое безутешное настроение. О странствующих миноритах-конвентуалах{489} говорится: «Они обманывают, грабят и развратничают, а там, где им это больше не удается, они представляются святыми и совершают чудеса, при этом один демонстрирует одеяние св. Винченцо{490}, другой — письмо[907] св. Бернардино, а третий — уздечку осла Капистрано{491}». Другие же «обзаводятся сообщниками, которые, прикидываясь слепыми или смертельно больными, прикоснувшись к краю их рясы или к проносимым реликвиям, внезапно среди стечения народа излечиваются. Тогда все возглашают: «Misericordia!»{492}, звонят во все колокола и составляют пространные радостные отчеты». Случается так, что стоящий среди народа монах дерзко обзывает другого, стоящего за пультом, лжецом; однако внезапно обозвавший чувствует приступ одержимости, после чего проповедник его обращает и исцеляет — комедия да и только! Между тем герой рассказа смог вместе со своим сообщником собрать столько денег, что их хватило на то, чтобы купить у кардинала епископат, где тот и другой очень неплохо устроились. Мазуччо не проводит никакой особенной разницы между францисканцами и доминиканцами, поскольку одни вполне стоят других. «А неразумная публика позволяет себя втянуть в их ненависть и партийную борьбу, и стоя на городских площадях[908] люди спорят друг с другом, разделяясь на францисканствующих и доминиканствующих!» Монахини принадлежат исключительно монахам: стоит только монахине связаться с мирянином, ее сажают в карцер и преследуют, прочие же устраивают с монахами форменные свадьбы, на которых даже распеваются мессы, составляются брачные договоры и подаются роскошные яства и напитки. «Я сам, — говорит автор, — присутствовал там не однажды, но много раз, видел все это собственными глазами и трогал руками. А после такие монахини рожают хорошеньких монашков либо вытравляют плод. Если же кто возьмется утверждать, что это ложь, пускай он обследует выгребные ямы женских монастырей: он обнаружит там не меньшее количество нежных косточек, чем в Вифлееме при царе Ироде». Вот какие и подобные тому вещи скрывает за собой монастырская жизнь. Разумеется, на исповеди монахи друг друга успокаивают и дозволяют читать следом за собой «Отче наш» после совершения такого, за что мирянину было бы отказано во всяком отпущении, все равно как еретику. «А потому пусть разверзнется земля и поглотит таких преступников вместе с их покровителями!» В другом месте Мазуччо, поскольку власть монахов в значительной степени основывалась на страхе перед загробным миром, высказывает чрезвычайно замечательное пожелание: «Не было бы для них лучшего наказания, чем если бы Бог теперь же упразднил чистилище: тогда они больше не могли бы жить милостыней и вынуждены были снова взяться за кирку».