В качестве преобразователя государства он трудился лишь постольку, поскольку в противном случае всем делом овладели бы вместо его приверженцев враждебные ему силы. Несправедливо было бы оценивать его на основании полудемократической конституции (с. 382 прим. 155) начала 1495 г. К тому же она не хуже и не лучше других флорентийских конституций[945].

Вообще говоря, то был наименее подходящий для вещей такого рода человек из всех, кого только можно представить. Действительным его идеалом была теократия, при которой все в блаженном смирении преклоняется перед Незримым и любые конфликты страстей с самого начала исключены. Вся его натура заключена в той надписи дворца Синьории, содержание которой было его девизом уже к концу 1495 г.[946], и которая была возобновлена его приверженцами в 1527 г.: «Jesus Christus Rex populi fiorentini S.P.Q. decreto creatus»{505}. К земной жизни и ее условиям он имел столь же малое касательство, что и любой подлинный и строгий монах. Согласно его воззрениям, человек должен заниматься лишь тем, что находится в непосредственной связи со спасением души.

Насколько явственно выявляется это в связи с его воззрениями на античную литературу. «Единственным благом, — проповедует он, — которое принесли Платон и Аристотель, было то, что они произвели на свет много аргументов, которые возможно использовать против еретиков. Все же и они, и прочие философы пребывают в аду. Старая женщина больше смыслит в вере, чем Платон. Для веры было бы хорошо, если бы многие представляющиеся полезными книги были уничтожены. Когда не было еще такого множества книг и такого множества рассудочных оснований (ragioni naturali) и диспутов, вера возрастала стремительнее, чем стало это происходить потом». Классическое чтение в школах он желает ограничить Гомером, Вергилием и Цицероном, а остальное дополнить из Иеронима и Августина. В то же время не только Катулл и Овидий, но и Тибулл с Теренцием должны быть запрещены. Здесь в данный момент раздается голос одной только устрашенной нравственности, однако в особом своем сочинении Савонарола допускает общую вредоносность науки вообще. На самом деле, полагает он, ее должны были бы изучать немногие, чтобы не погибли окончательно традиции человеческих познаний, но особенно — для того, чтобы постоянно имелись в наличии борцы для опровержения еретических софизмов; все же прочие не должны выходить за пределы грамматики, добрых нравов и религиозного воспитания (sacrae literae). Так, разумеется, все образование снова перейдет в руки монахов, а поскольку странами и государствами опять-таки должны управлять «самые знающие и святые», то также и им следует быть монахами. Не станем даже задаваться вопросом, заходил ли в своих рассуждениях так далеко сам автор.