Но позволим себе остановиться с несколько большей полнотой на том, насколько господство этой категории веры простиралось также и на верхние сословия. Как уже отмечалось выше, по поводу отношения к клиру, вера эта имела на своей стороне силу привычки и яркость впечатлений детства; заодно с ними действовала и любовь к праздничному церковному великолепию, а время от времени сюда еще присоединялись те большие эпидемии покаяния, которым трудно было противостоять даже насмешникам и нигилистам.

Однако было бы совершенно неправильно сразу же устремляться в этих вопросах в направлении обобщающих выводов. Например, мы склонны предполагать, что, например, отношение образованных людей к реликвиям святых должно содержать в себе ключ, при помощи которого мы сможем открыть по крайней мере некоторые ящички их религиозного сознания. И действительно, оказывается возможным проследить некоторые градации в этом смысле, однако на протяжении долгого времени это невозможно сделать с той отчетливостью, которая нам желательна. Поначалу венецианское правительство, как представляется, разделяет в XV в. то благоговение к останкам тел святых, что господствовало тогда по всей Западной Европе (с. 55 сл.). И чужестранцы, проживавшие в Венеции, также не тяготились тем, чтобы мириться с этим предрассудком[952]. Если мы пожелаем вынести суждение в отношении ученых Падуи по ее топографу Микеле Савонароле (с. 97), дело здесь будет обстоять не иначе, нежели в Венеции. С благоговением, к которому примешивается еще и благочестивый ужас, Микеле повествует нам, как в случае больших опасностей ночью по всему городу слышатся воздыхания святых, как у тела одной святой монахини в Сан Кьяра постоянно отрастают ногти и волосы, как она издает звуки в случае предстоящего несчастья, поднимает руки и т. п.[953] При описании часовни Антонио в Санто автор полностью впадает в какой-то лепет и фантазии. В Милане народ во всяком случае проявлял большой фанатизм в отношении реликвий, и когда однажды (в 1517 г.) при перестройке главного алтаря монахи в Сан Симпличиано по неосторожности раскопали шесть святых тел, после чего на область обрушилась сильная буря с дождем, люди усмотрели[954] причину своих бед в этом святотатстве и избивали этих монахов на улицах города там, где их встречали. Однако в других местностях Италии, даже если это были сами папы, отношение к реликвиям представляется куда более двусмысленным, хотя здесь и невозможно вынести окончательное заключение. Известно, при каком всеобщем благоговении Пий II получил первоначально попавшую в Сан Маура голову апостола Андрея и (в 1462 г.) торжественно ее поместил в соборе св. Петра. Однако из его собственного сообщения видно, что сделал он это до некоторой степени из стыда, поскольку из-за этой реликвии уже шло соперничество между несколькими государями. Только тогда пришло ему на ум превратить Рим во всеобщее прибежище изгнанных из их собственных церквей останков святых[955]. При Сиксте IV население города проявляло в отношении этих вещей большую ревностность, чем сам папа, так что магистрат горько сетовал (в 1483 г.), когда Сикст отправил умирающему Людовику XI некоторые из латеранских реликвий[956]. В это время в Болонье один мужественный человек возвысил свой голос, потребовав продать королю Испании череп св. Доминика{509}, а на выручку основать что-либо общественно полезное[957]. Наименьшее почтение к реликвиям проявляют флорентийцы. Между их решением почтить городского святого, св. Заноби, новым саркофагом и размещением заказа на него, отданного Гиберти, проходит 19 лет (1409 — 1428 гг.), да и в этом случае подряд отдается лишь случайно, поскольку мастер уже закончил подобную работу меньшего объема[958]. Возможно, реликвии несколько набили здесь людям оскомину с тех пор, как они (в 1352 г.) были обмануты одной хитрой аббатисой Неаполитанского монастыря, подсунувшей им поддельную, изготовленную из дерева и гипса руку покровительницы собора, св. Репараты[959]. Или нам следует предположить, что скорее эстетическим чувством объясняется то, что здесь так решительно отворачивались от раскромсанных трупов, полуистлевших тканей и сосудов? А может, то было свойственное Новому времени понимание славы, которое удостоило бы тела Данте или Петрарки более пышных гробниц, чем всех двенадцати апостолов сразу? Но возможно, что и вообще по всей Италии, если отвлечься от Венеции и представляющего собой особый случай Рима, почитание реликвий отступило в большей степени на задний план[960] перед почитанием Мадонны, причем случилось это раньше, чем где-либо в остальной Европе, и здесь опять-таки кроется, пусть также в скрытой форме, рано давший о себе знать перевес в сторону чувства формы[961].