И последнее. Вопрос о том, кто одержал победу в этом противостоянии и кто сыграл более существенную роль в достижении исторического компромисса, до сих пор остается предметом давней дискуссии. Так, целый ряд историков (Р. Г. Пихоя, А. А. Фурсенко) полагают, что данную проблему следует рассматривать в трех аспектах: военно-стратегическом, политико-пропагандистском и геополитическом. По их мнению, 1) с военно-стратегической точки зрения от этого кризиса скорее выиграл Советский Союз, поскольку были устранены американские ракетные базы с территории Турции, а позднее и с территории Италии, а также была гарантирована неприкосновенность Кубы; 2) в политико-пропагандистском плане выигрыш был на стороне Вашингтона, который предстал в глазах мирового общественного мнения как «жертва советского экспансионизма и стойкий защитник идеалов и принципов западной демократии»; 3) и, наконец, с геополитической точки зрения это был первый и последний ракетно-ядерный кризис, который доказал, что атомное оружие не может быть оружием в собственном смысле этого слова, то есть инструментом реализации политических целей военными средствами[636]. Что касается второй проблемы, то, как считает тот же академик А. А. Фурсенко, вопреки расхожему мнению американских историков и политологов о решающей роли президента Дж. Кеннеди в разрешении этого кризиса, первым «лавровую ветвь мира» протянул все же Н. С. Хрущев.

Кстати, по мнению того же А. Ф. Добрынина, «то, что Хрущев не настоял на том, чтобы Кеннеди дал не конфиденциальное, а публичное обязательство (а он мог этого добиться, как это видно из слов Раска) о выводе ракет из Турции, было его большой ошибкой и стоило ему впоследствии дорого. Кеннеди был провозглашен средствами массовой информации несомненным победителем в опасном кризисе, поскольку никто не знал о секретной сделке по «обмену базами» на Кубе и в Турции, а все видели только унижение Хрущева, когда вывозились советские ракеты. Фактически же окончательное урегулирование кризиса не было ни большой победой, ни крупным поражением для обоих лидеров. Кеннеди, по существу, добился восстановления status quo, которое существовало вокруг Кубы до ввоза советских ракет. Но ему пришлось де-факто согласиться с присутствием на Кубе советского военного персонала. Главное, Хрущев добился обязательства от Кеннеди не нападать на Кубу (то есть того, что он и Кастро хотели), а также дополнительного обязательства о вывозе американских ракет из Турции».

Понятно, что именно в ходе Карибского кризиса напряженность в послевоенной системе международных отношений достигла своего пика, поскольку мир реально оказался на грани масштабной ядерной войны. Возникшая биполярная структура мира при хрупком балансировании СССР и США на грани большой горячей войны оказалась крайне опасной формой организации нового миропорядка. Отныне от третьей мировой войны всех удержал только животный страх перед применением сверхмощного ядерного оружия, поэтому требовались немедленные усилия для установления иных, куда более строгих правил поведения в наступивший ядерно-космический век. Более того, по мнению большинства авторов (М. М. Наринский, А. Д. Богатуров, В. В. Аверков, А. В. Орлов, А. А. Фурсенко, Т. Нафтали[637]), данный кризис не только стал наивысшей точкой военно-стратегической нестабильности в истории международных отношений всей второй половины XX века. Он реально обозначил определенный рубеж окончания прежней политики балансирования «на грани войны», которая определяла атмосферу всех международных отношений на протяжении целой полосы международных кризисов в 1948–1962 годах. Таким образом, «холодная война» в узком смысле этого понятия в принципе закончилась, хотя сама конфронтация двух систем сохранялась вплоть до гибели СССР. Вместе с тем именно теперь наступила эра «конфронтации по правилам» или, как выразился американский историк Д. Л. Гэдисс, эра «длинного мира», которая позволяла решать все задачи внешней политики сверхдержав без риска их лобового столкновения[638]. В реальности этот «длинный мир» в международной системе безопасности воплотился в форме «конфронтационной стабильности», которая, несмотря на резкое и постоянное чередование волн снижения и роста международной напряженности, в целом сохранилась вплоть до крушения Советского Союза и роспуска Варшавского договора, а с ними и биполярного мира в начале 1990-х годов.