Договоренности по «второй корзине» касались вопросов сотрудничества в сфере экономики, науки и техники и окружающей среды. В данном случае все страны — подписанты Хельсинкского акта согласились содействовать внедрению в торгово-экономические связи режима наибольшего благоприятствования, обмена новейшей научно-технической информацией и создания совместных экологических проектов. Между тем по настоянию Парижа, который вполне резонно опасался усиления экономических позиций ФРГ, ранее предложенные переговоры между ЕЭС и СЭВ, которые, по мнению французов, якобы могли «привнести блоковый характер в работу конференции», были заблокированы[963].

Однако наибольшее внимание во всем Заключительном акте было уделено договоренностям по «третьей корзине» — сотрудничеству в вопросах обеспечения гуманитарных и иных прав граждан, на чем особенно активно настаивали Париж и Вашингтон. Именно здесь была закреплена необходимость сближения подходов всех стран — участниц СБСЕ к правовому регулированию таких гуманитарных проблем, как право на воссоединение семей, разделенных государственными границами, вступление в брак по своему выбору, включая браки с иностранными гражданами, свободный выезд из своей страны и возвращение обратно и развитие международных связей. Особо оговаривалось взаимодействие в вопросах информационного обмена, свободы всей печатной прессы и свободного радиовещания, а также налаживании научных контактов и сотрудничества в области образования и культурных обменов.

В заключительных разделах Хельсинкского акта стороны выразили намерение углублять процесс «разрядки» и сделать его непрерывным и всесторонним. Было также решено продолжить общеевропейский процесс посредством дальнейшего регулярного проведения многосторонних встреч представителей всех европейских держав, США и Канады.

Надо сказать, что жаркие дискуссии по «третьей корзине» шли не только в кулуарах международных встреч и рабочих групп, готовивших Хельсинкский акт. Как уверяют ряд авторитетных мемуаристов, в частности А. Ф. Добрынин, острые баталии по данному вопросу шли в самом Политбюро ЦК[964]. Многие его члены считали неприемлемым «брать на себя международные обязательства», которые Москва всегда считала «внутренним делом». Особо резко на этот счет высказались Н. В. Подгорный, А. П. Кириленко, К. Т. Мазуров, Д. С. Полянский и Ф. Д. Кулаков и ряд других. Самому Л. И. Брежневу пришлось даже пойти на «компромисс», с которым на заключительном заседании Политбюро выступил А. А. Громыко. Суть его состояла в том, что в обмен на признание со стороны Запада всех послевоенных границ и нынешней политической карты Европы, которое было главным требованием Москвы, она была готова пойти навстречу по гуманитарным вопросам, не забывая, что в «каждом конкретном случае мы хозяева в своем собственном доме». Однако, как верно заметили тот же А. Ф. Добрынин, В. М. Фалин, Ю. А. Квицинский и многие другие видные мемуаристы, «на деле итоги Хельсинки во многом способствовали процессам либерализации» внутри всех соцстран, что «в конечном счете привело к коренным переменам в самих этих странах», что, увы, «явно недооценили Брежнев и его сподвижники»[965]. Поэтому вряд ли можно согласиться с мнением маститого французского философа и публициста Раймона Арона, который буквально за два дня до подписания Хельсинкского акта написал в ведущей газете «Фигаро», что «СБСЕ займет уникальное место в истории: никогда конференция не длилась так долго и не собирала такого огромного количества дипломатов, чтобы в итоге прийти к таким ничтожным результатам».