Голос мамы вдруг дрогнул, как будто, копаясь в памяти, она наткнулась на нечто, что не хотела вспоминать.
– Помню, как у нее загорелись глаза, когда я в тот день спросила, не хочет ли она посидеть с тобой.
Помрачнев, мама смахнула слезы тыльной стороной ладони.
– Вот видишь? Какой смысл вспоминать о том, чего нельзя изменить. Что сделано, то сделано.
Я минуту подумала.
– Мам?
– Да?
– А что ты сделала с костями?
Она так долго думала над ответом, что я уже начала бояться ответа. В конце концов, мы всегда возили с собой один чемоданчик, который я никогда не видела открытым. Наконец она сказала:
– Есть вещи, о которых я никогда не расскажу, сколько бы ты ни просила.
Моя мама была добра ко мне. Она никогда не говорила «что бы ты ни натворила» или «кем бы ты ни была».
Мама уехала. Встала еще затемно, собрала кое-какие вещи и уехала на машине. Мама меня больше не любила. И как я могу обвинять ее, если она никогда меня не любила?
Иногда по утрам, когда мы жили в каком-то месте достаточно долго, чтобы начать забывать, она будила меня песней из «Поющих под дождем».
Только вот голос у нее при этом был всегда грустным.
Тридцатого мая, когда мне исполнилось шестнадцать, она вошла, распевая. Было субботнее утро, и мы собирались приятно провести день. Я обняла подушку и спросила:
– Почему ты всегда поешь