В конце концов я устал от скитаний и решил пожить несколько месяцев спокойной жизнью. Наступила осень, просыпаться по утрам у прогоревшего костра стало холодно. Зори налились желтизной, вороша холодные угли, я невольно озирался по сторонам, и все внутри съеживалось от одиночества.

Куда ни посмотри, вокруг простирались аспидные спины хребтов, острые верхушки гор тянулись вдоль горизонта. Мертвая, словно лежащая вне жизни местность, над которой не властно время, бесконечно далекая от слова и цели. Целью оказались сами горы, наполненные прохладным свежим воздухом. Но дальше бродить по ним не имело никакого смысла, надо было сделать остановку, пережить увиденное, отрешиться от понятого – и лишь потом двигаться дальше. Вернее, понять, в какую сторону нужно идти.

Как только я принял такое решение, мне тут же улыбнулась удача. Я не то чтобы нашел искомое, но существенно к нему приблизился.

Село Кушкей располагалось на восточной стороне Анатолийских гор. Несколько сотен домов и на удивление чистые, ухоженные улицы. Вода в быстрой речке, бежавшей прямо через деревню, была ледяной и очень вкусной. Бронзовые от загара жители Кушкея собирали кривыми ножами желтые охапки пшеницы и ячменя на террасах окрестных гор, разводили мелкий скот, удили рыбу в речке.

Но это не главное, таких деревень в горах можно было отыскать пару десятков. Главным для меня оказался особый язык, на котором переговаривались жители Кушкея. Вернее, не переговаривались, а пересвистывались, словно птицы. Свист в горах слышен издалека и различается лучше, чем голос. Я принялся расспрашивать, откуда это у них.

– Наверное, пастухи придумали пересвистываться через ущелье или жены высвистывали мужей на террасах?

– Да-да, – отвечали жители. – Скорее всего. Мы и сами уже не припомним, откуда это взялось.

Но я-то знал. Вернее, догадывался. Про демонов известно довольно много, в том числе и то, что их ноги похожи на птичьи: трехпалые, покрытые морщинистой кожей.

– Где ноги, там и язык, – предположил я и решил остаться в Кушкее.

Путников в горах Турции встречают приветливо, а когда я в знак благодарности за ночлег починил хозяину порванную упряжь, слух об этом моментально облетел все село. Тотчас ко мне сбежались десятки людей, неся в руках сбрую для починки. Выяснилось, что местный шорник умер год назад, а новый так и не появился – жить в такой глухомани мало охотников. В Кушкее починкой упряжи занимались все понемногу, кто во что горазд. Чинили неумело, лапотно, поэтому шорник был им нужен просто позарез. За неделю я справился со всеми срочными починками, а потом ко мне пришел мухтар, глава совета деревни: