– А где же мышь? – удивленно произнес Зуся, оборачиваясь к Гжешке.

– Та вот она, – улыбнулась та, сбрасывая халат и задирая рубашку до шеи. – Хватай же ее, лови! – Гжешка указала подбородком на черный треугольник под животом.

Зуся впервые видел голую женщину и замер, с трудом удержавшись, чтобы от изумления не открыть рот.

– Что же ты медлишь, хлопчик? – удивилась Гжешка. – Спаси меня, спаси от тоски и одиночества! Не пожалеешь, обещаю!

Что-то сладкое стало твориться с телом Зуси, похожее на ночные сны, манящие и волнующие, всегда кончавшиеся липким восторгом. Он, словно зачарованный, сделал шаг навстречу – и тут краем глаза увидел, откуда в спальне свет. Темноту едва прорезали дрожащие лучи от лампады в углу перед образом какого-то польского святого.

«Иноверка! Икона! Лампада! – подумал Зуся. – Нет, это слишком много».

– Иди ко мне, мальчик! – Гжешка ловко стащила через голову рубашку и протянула к Зусе полные белые руки. Но тот, увернувшись, выскочил из спальни, прогрохотал по лестнице и бросился во двор.

Ночь он провел на конюшне, подложив под себя одну попону и укрывшись другой. Утром, расплачиваясь с Гжешкой, он изо всех сил делал вид, будто ничего не произошло, и она ловко подыгрывала ему в этом. Лишь на прощание улыбнулась и негромко произнесла, так что лишь он мог расслышать:

– Я буду ждать твоего возвращения.

Зуся ничего не ответил, но в Люблине, когда товар был продан, попросил главного возчика возвращаться в Курув другой дорогой.

Устав от воспоминаний, от тоски, от злой обиды на себя за бессмысленный отказ от наслаждений жизнью, Зуся откинулся на подушку и прикрыл глаза.

«Кому помешала бы эта кружка кваса? – думал он, часто и коротко дыша. – И Гжешка… мог подарить одинокой женщине радость и сам получить немало. Кому лучше от того, что все это не состоялось?»

Обида на самого себя походила на горячий камень, положенный на грудь. Дышать становилось все тяжелее, а от жара на лбу проступили капельки пота.

«Вот, значит, как заканчивается жизнь, – подумал Зуся. – Умираешь от сожаления по упущенным возможностям. О-хо-хо… Но где же ангел смерти, почему медлит?»

Зуся открыл глаза от голоса внучки. Комнату наполняло белое сияние нового дня. Внучка приоткрыла форточку:

– Доброе утро, дедушка. Давай свежим воздухом подышим. Все болезни от плохого воздуха.

Зуся едва заметно усмехнулся. Ишь, пигалица, все уже знает, всех уже учит.

Внучка присела к его постели, держа в руках дымящуюся чашку:

– Дедуль, свежий бульончик. Самое лучшее лекарство. Позволь, я тебя напою.

Зуся хотел ей ответить, что сначала надо омыть руки после сна, затем произнести утренние благословения, и лишь после этого что-то съесть перед молитвой, но тут дверь скрипнула и отворилась. В комнату вошел незнакомец. Вошел так, словно был здесь хозяином.