Вот что сказала ей Руфь, которая к тому же оторвала все пуговицы с ее блузки – так сильно она ее дергала, но мама Ивка нисколько не разволновалась. Ладно, хорошо, что случилось и это, думала она, хорошо, что ей не придется больше лгать, что папа Мони вернется домой. Хорошо, когда дети растут и больше не надо рассказывать им о некоторых вещах.

– Мы можем ссориться, – сказала мама, – но впредь никто из нас не имеет права обижаться. Это раз и навсегда запрещено! Договорились?

– Да.

И они крепко обнялись, как самые близкие подруги.

Хорошо было в облачные дни, когда шел снег или было так холодно, что зайчик жался к своей маме. Тогда Ивка вставала рано утром, одевалась, надевала слишком большие для нее Монины горные ботинки и прицепляла желтую звезду, а потом каждый раз читала Руфи одну и ту же лекцию:

При последних словах Руфь улыбалась, тогда, вслед за ней улыбалась и мама Ивка, и, собрав всю свою храбрость, уходила. С тех пор как Загреб стал таким безлюдным, что и часами не услышишь ни слова, для Ивки он уменьшился и сжался вместо того, чтобы из-за пустоты увеличиться. Пробираясь по мостовой, когда рядом с ней проходили мужские и женские пальто, а иногда немецкая или усташская военная форма, Ивка должна была следить, как бы не попасть под колеса грузовиков или легковых автомобилей, потому что и с одной и с другой стороны все очень старались ее оттолкнуть или же сделать так, чтобы она что-нибудь сказала, а как заговорит, забить ее прямо здесь, на улице. Если бы так сделали военные формы, то ни одно пальто за нее бы не заступилось.

Обычно она блуждала по улицам, которые ведут к рынку Долац, хотя, по приказу градоначальника Вернера, евреям вход туда был запрещен, чтобы они не отравили или не загадили пищу арийским детям. Когда, толкая перед собой тележку с овощами и фруктами, появлялись крестьянин или крестьянка, Ивка, бросив взгляд, нет ли поблизости военных форм или подозрительных пальто, подходила и тихо просила дать что-нибудь. Если еврей попрошайничает, его разрешается убить прямо на месте. Некоторые ее просто отгоняли или пинали ногой и грозились вызвать полицию, а некоторые даже пытались схватить, чтобы передать усташам и заработать похвалу. Но она была осторожной и ей удавалось убежать.

Однако всегда были и такие, кто молча совал ей яблоко, картошку или кочан капусты, после чего Ивка, счастливая и благодарная, отправлялась на поиски хлеба. Одно время она рылась в мусоре и отходах, но вскоре вышло постановление, что каждый еврей, который копается в мусоре, будет приговорен к смертной казни. Поэтому она просила милостыню только поблизости от хлебных лавок – это казалось менее опасным. Бывало и так, что ей не удавалось выпросить ни корочки даже за десять дней. К хлебу люди относятся с большей жадностью, чем к овощам.