Однажды она встретилась с баритоном Фердинандом Пашей Лубанским, он выходил из булочной.

– Хоть немного хлеба, прошу вас, я голодна…

Он глянул по всем четырем сторонам, сунул ей свой хлеб и тут же, быстро и не сказав ни слова, ушел.

– Вы меня помните? – крикнула она ему вслед.

Около полудня она возвращалась с едой и какими-нибудь досочками, чтобы хоть немного потопить, счастливая, что пришла домой и дома есть кто-то, кто ей обрадуется. Странно, но это действительно так – Ивка Танненбаум за всю свою жизнь никогда не была так счастлива, как в те минуты, когда ближе к середине дня, походив с протянутой рукой, возвращалась домой. Она почему-то думала, что в это время дня за ними не могут прийти и отвести их туда, куда отвели Мони и куда отвели почти всех, кого она знала и кто знал ее. Примерно в полдень усташи обедают, отдыхают, думают о своих детях и живут как люди. Полдень – такое время дня, когда в людях меньше всего поганого.

Так начинался и проходил день при плохой погоде. Но если среди зимы вдруг появлялось и начинало пригревать солнце, а Загреб сиял своей сохранившейся с молодости красотой так и не женившегося австро-венгерского парня-одиночки, по-хорошему расчетливого, но с холодным сердцем и пустой душой, и именно поэтому оставшегося одиноким, в доме у Ивки начинался небольшой ад. Руфь требовала, чтобы ей позволили выйти если не на улицу, то хотя бы во двор, Ивка ей говорила: хорошо, можно на десять минут, но только если прицепишь звезду. Руфь отвечала, что не сделает этого ни сегодня, ни когда бы то ни было, даже если от этого зависит ее жизнь, потому что она не носила звезду ни тогда, когда ее все любили, ни тогда, когда она была загребской Ширли Темпл, и не будет носить и сейчас, когда для всех тех людей она стала только еврейкой. Или же будет носить звезду Давида тогда, когда они будут носить крест.

Ивка боялась, что первый же усташ, который увидит, что Руфь без желтой звезды, убьет ее.

– Хорошо, и что тогда? – ответила ей та высокомерно, как Руфь Танненбаум в свои лучшие дни.

– Я не хочу остаться одна, – ответила мама Ивка.

Но в начале марта, когда погода стала совсем ясной и было совершенно очевидно, что обе они дожили до еще одной весны, она согласилась и отпустила Руфь во двор за домом. Сказала ей, что может остаться там не дольше десяти минут и что должна немедленно бежать домой, если во дворе случайно кто-то появится или если кто-нибудь увидит ее из окна.

– Ничего им не отвечай, просто опусти голову и беги домой!

Руфь согласилась на все, лишь бы выйти на солнце и вдохнуть воздух, который пахнет весной, собачьими какашками, гнилой древесной корой, дымом горящего в печках угля, печеной картошкой, тающим снегом, мокрым бельем, мочой, кирпичами, свободной от снега землей, гнилым луком, асфальтом, жженым сахаром, яблоками, вощеной тканью, овчиной, порохом, прорезиненными плащами, вареной капустой и, кто его знает, чем еще.