Подрядчик заплатил Далмау авансом за пару дней, чтобы покрыть самые насущные расходы после того, как Жузеп Мария Жужоль, сотрудник Гауди, покопался в корзине Далмау, рассмотрел выбранные стекла и задал несколько вопросов о технике укладки плиток, на которые тот послушно ответил, и принял его в команду плиточников, составлявших тренкадис на фасаде дома Бальо.

С того утра начал работать, как прочие, над воплощением того, что создавали другие. Он должен был покрывать мелкими осколками цветного стекла всю часть фасада над эркером с окнами неправильной формы, которые обрамлялись тонкими колоннами: из-за этих необычных очертаний здание в конце концов прозвали «домом костей».

Сердце забилось быстрей к концу рабочего дня. До тех пор оно стучало размеренно и неспешно, в том самом ритме, в каком Далмау составлял абстрактную, волнообразную мозаику из цветных стекол. Теперь, по мере того как он с Пасео-де-Грасия спускался в старый город, пульс учащался и прерывалось дыхание. Глубоко вздохнув, он остановился на площади Каталонии, где пересекались две большие улицы, та, по которой он шел к Ла-Рамбла, и та, что вела от Порталь-дель-Анжель до Рамбла-де-Каталунья. Потом пошел по улице Риваденейра, мимо ресторана «Мезон Доре», где его осмеяли, с чего и началось его падение; оставил позади новую, строящуюся церковь Святой Анны, монастырь и старую церковь и вышел к началу улицы Бертрельянс, где жила его мать. Возчик крикнул, чтобы он посторонился, но Далмау стоял неподвижно, не смея вступить в проулок, где, если раскинуть руки, можно было коснуться фасадов стоящих друг против друга домов; проникнуть в это гнетущее пространство, где здания нависают над человеком, скрывая солнце и не пропуская ветер, означало вернуться домой. Возчик настаивал, он торопился. Далмау услышал его, прижался к стене какой-то постройки на улице Святой Анны, более широкой. Потом стал снова смотреть вперед. Там, на той улице, все его знали: супружеская пара, владевшая галантерейной лавкой, хотя, наверное, там уже заправляет их сын. Детьми они тысячу раз играли здесь вместе. И плотник из этой вот мастерской мог его узнать, и булочник, и цирюльник, и содержатель таверны, и многие другие… Он испугался, что имя его вот-вот прозвучит, отдаваясь от стены к стене, как крики и даже обычные разговоры, но никто его не окликнул. Может быть, старая одежда, подобающая рабочему, худоба, длинные волосы и борода, все еще редкая, скрывали от соседей того Далмау, которого они знали, а может быть, их смущали апатия и меланхолия, какими был проникнут весь его облик.