– Ты несправедлив. Вот эти его жители, – проследил дон Рикардо за его блуждающим взглядом, – избавили тебя от порока. Посмотрим, сможешь ли ты продержаться сам. Мало кому удается выбраться из дерьма, в которое ты влип.

– Значит, я должен еще и спасибо сказать? – спросил Далмау так же язвительно.

– Должен, – ответил тучный пахан совершенно серьезно.

Этот серьезный тон заставил Далмау задуматься. Возможно, он прав. С ним обращались сурово, били и окунали в море, когда он бесновался, но все это мало-помалу заставляло забыть о томившей его жажде, пока наконец непосильный труд и дурное обращение не стали ощущаться болезненнее, чем отсутствие наркотика.

– Спасибо вам всем, – выдавил он из себя перед тем, как выйти из хижины.

Снаружи, в толпе любопытных, которых не пригласили на праздник, его ждали Маравильяс и Дельфин. Далмау подошел к trinxeraires, окликнул их, и все вместе они отошли от толпы в сторону берега.

– Как дела, маэстро? – спросила девочка.

Далмау вгляделся в нее. За месяц, который ушел на создание портрета, сам он отъелся, стал выглядеть лучше, а trinxeraire оставалась такой же, как всегда, оборванной и грязной замухрышкой.

– Дон Рикардо сказал, что это вы нашли меня на улице и притащили сюда.

– Да, мы, – ответила Маравильяс. – Ты был как мертвый…

– Спасибо вам.

– Спасибо – и только? – Девочка нахмурилась.

Далмау скорчил недовольную мину.

– Я видел, как толстяк тебе заплатил, – сказал Дельфин с упреком.

– Да, но… – Далмау сдался и вытащил монеты, которые дон Рикардо только что вручил ему. – Сколько вы хотите?

– Сколько стоит твоя жизнь? – спросила Маравильяс.

Далмау ссыпал монеты в протянутую ладонь девочки.

– Теперь мы в расчете?