– Мама и сегодня не придет? – посетовала она после того, как официант принял у них заказ.

– У твоей мамы много работы, милая, – постаралась отговориться Хосефа.

Хулия открыла рот, чтобы ответить, но Хосефа отрицательно покачала головой, медленно, терпеливо, мол, лучше не продолжать в том же духе; малышка нахмурила брови, но послушалась и стала без стеснения разглядывать людей, сидевших за соседними столиками. Дети забывают быстро, несколько часов – и самая большая беда, глядишь, и развеялась как дым. Великое достоинство детства: малыши рождены, чтобы смеяться, оставлять неприятности позади и возвращаться к играм и фантазиям. Все же и Хулия могла заметить напряжение, возникшее между ее матерью и Далмау. Бывало, что они пересекались, ссорились, и Эмма пренебрежительно от него отмахивалась. Хулия любила Далмау, обожала Хосефу и благоговела перед матерью, но весь мир ее привязанностей рушился, как только эти двое встречались. Она не решалась расспрашивать Эмму, чтобы не портить тех счастливых моментов, когда мама возвращалась с работы. И потом, разве мама может быть виновата? Ведь это мама! Вместо того девочка пыталась что-то выведать у Хосефы, которая приводила кучу оправданий, но ничего не могла прояснить. «Почему ты ссоришься с моей мамой?» – вдруг спросила она у Далмау во время одного из воскресных обедов.

– Потому, что люблю ее.

Хулия вытаращила глаза:

– Но если ты ее любишь…

– Не детское это дело, – перебила Хосефа и тут же напустилась на сына за такой его ответ.

– Да, я люблю ее, – стоял тот на своем, – а вот она не решается.

Хосефа подняла глаза к потолку. Ясно же, к чему приведет такое глупое объяснение в любви через Хулию в качестве сводни. Хосефа знала, что происходит с Эммой. Они об этом говорили, даже плакали вместе. Эмма не могла преодолеть прошлое и с этой тяжестью на душе была не в состоянии никого полюбить. Она тем сильнее замыкала в себе свои чувства, чем упорней ухаживал за ней Далмау, а выход страстям находила в политике, в рабочей борьбе, в презрении к Церкви, которая, как она считала, была в ответе за все зло, терзающее вселенную. Молодая женщина превратилась в ярую радикалку: если где-то возникала проблема или кто-то на свой страх и риск устраивал митинг, она спешила туда, чтобы поддержать товарищей или биться с врагами. Дни и ночи делила она между работой на кухне и революционной деятельностью. Она все реже бывала с девочкой, и Хосефа начинала видеть в Эмме отражение своей дочери Монсеррат: когда та вышла из тюрьмы, каждое слово ее источало ненависть к обществу, к людям, к самой жизни. Монсеррат погибла, твердила себе Хосефа, и слезы струились у нее по щекам: она боялась, что и названую сестру ее дочери ждет такой же конец.