Я пристально смотрю на Листера. Нож вошел ему в левый бок. Это плохо. Какие там важные органы слева? Почки? Кишечник? Господи, у меня двойка по анатомии, за что мне это?

Затем, посветив на Листера фонариком, я понимаю, что он покрыт не только грязью, но и кровью.

– Нет, нет, нет, нет… – Отчаянный голос Джимми вспугивает мои и без того беспорядочные мысли. Он уже рядом. – Зачем Листер взял нож?

– Сейчас это неважно.

Я похлопываю Листера по лицу – нам же нужно привести его в чувство? Во всяком случае, в триллерах обычно делают так. Листер вздрагивает и открывает глаза. На секунду кажется, будто он очнулся от послеобеденной дремы, – но потом боль вступает в свои права, и Листер кричит, а по щекам у него начинают катиться слезы.

– Все в порядке, мы здесь, – говорю я, но Листера бьет крупная дрожь, и я отчетливо понимаю, что ничего не в порядке.

– Больно… – Его голос едва слышен за шумом реки и дождя.

Джимми опускается на колени рядом и гладит Листера по волосам, приговаривая:

– Все хорошо, все будет хорошо.

Но, кажется, он сам себе не верит.

Я продолжаю осматривать Листера. Нога выгнута под странным углом – от одного ее вида желчь подкатывает к горлу. Сколько он уже здесь лежит?

– Кажется, он еще и ногу сломал, – тихонько сообщаю я Джимми, но Листер все равно меня слышит, и его глаза наполняются паникой.

– Вытащим нож? – спрашивает Джимми. Вид у него дикий, почти безумный.

– Разве он от этого не истечет кровью?

– Не знаю! Но нельзя же его так оставлять. Ему больно!

Тут Джимми прав. Листер очнулся, и каждое движение загоняет нож все глубже.

Однако времени на споры тоже нет.

– Мы не будем вытаскивать нож, – твердо говорю я. – Станет только хуже. Пусть лучше лежит спокойно и не дергается.

Джимми обхватывает лицо Листера ладонями и аккуратно поворачивает, чтобы тот смотрел прямо на него.

– П-пожалуйста, п-пожалуйста, – запинаясь, просит Листер чуть слышным шепотом. Он весь трясется от холода. Неудивительно: одному Богу известно, сколько он пролежал в ледяном ручье!