Небезынтересен при этом вопрос: теми формами Мира человеческого, какие проявились в истории и какие существуют теперь, – не исчерпан ли дух и исчерпаем ли он вообще? Т. е., это значит, могут ли еще появиться такие формы человеческого творчества и такие типы, характеры жизни, которые не будут иметь ничего сходного с теми, какие были и есть? возможно ли для человека что-либо совершенно новое, еще никогда не испытанное, чего даже в воображении своем он не переживал? идеи совершенно неожиданные, чувства еще ни разу не испытанные, искусства еще никогда не виданные, отношения между людьми, каких еще никто не пытался установить? Трудно сказать что-либо об этом, т. е. исчерпана ли и исчерпаема ли форма форм. Но, как кажется, мало вероятного думать, что нет более форм творчества и жизни и не во что более входить духу как определяющему началу. Во всяком случае, ввиду возможности, и даже вероятной, такого нового творчества допустимо желать возможно большего углубления человека в себя и возможно меньшей связанности его природы тяжестью уже существующих форм.

IX. Гораздо труднее, чем все предыдущие, вопрос о бессмертии духа. Здесь представляются два решения, взаимно противоположные; и хотя доказательства вообще склоняются на одну сторону, но и другая сторона имеет за собой если и не доказательство в строгом смысле, то нечто такое, что делает все сомнительным в этом вопросе, т. е. неясным, запутанным, непонятным. Все, что мы можем понимать в этом вопросе, указывает не столько на бессмертие духа, сколько на то, что он не может быть смертен: нет того, что могло бы исчезнуть в нем; нет способа (модуса), каким могло бы совершиться это исчезновение; нет того, во что, умирая, мог бы перейти он. Всякое умирание, как мы понимаем его, есть расторжение связи между веществом оформленной вещи и между формою, в которую было заключено это вещество; смерть есть отделение оформливающего от оформливаемого. Поэтому разрушаться могут только оформленные вещи, в них только, некогда происшедших, может совершиться это распадение начала ограничивающего, сдерживающего что-либо в пределах, и ограниченного, сдерживаемого (формы и материи). Так, тело человека умирает, когда частицы вещества в нем, не сдерживаемые более прежнею формою, распадаются; государство разрушается, когда от него отделяется политическая форма и то, что было под нею, становится простым географическим местом и этнографическою массою; картина исчезает, когда стерты в ней очертания; статуя уничтожена, когда уничтожен образ в ней; нарисованного круга нет более, когда мел, которым он был нарисован, собран на стершей его губке, а форма осталась невидимою на доске; дом уничтожен, когда куча дерева не имеет уже более вида дома. Словом, что бы мы ни взяли, сколько бы ни искали в природе, во всем, что разрушается, умирает, исчезает, мы не найдем ничего другого, кроме отделения формы от вещества и, как следствие этого, распадение вещества на свои первоначальные части – те, которые формою же были собраны в то сложное целое, что умерло. Поэтому в природе есть много такого, что никогда не разрушится – именно все, что не принадлежит к оформленным вещам. Неуничтожимого, вечного в ней гораздо более, чем временного, уничтожающегося. Разрушается, собственно, только одна категория бытия; и только потому, что принадлежащее к ней очень многочисленно и постоянно окружает человека, в последнем сложилось непреодолимое и совершенно ложное убеждение, что нет ничего, что бы не разрушилось когда-нибудь. А между тем никогда не нарушится отношение диаметра к окружности, никогда не исчезнут силы природы и законы, по которым они действуют; никогда не исчезнут геометрические формы и многое другое. Теперь, что же именно и как может разрушиться в духе, как чистой форме? Ясно, что разрушения в том смысле, как оно существует для оформленных материальных вещей, для него нет. Нет в нем частиц, которые, отделившись друг от друга, раздались бы в стороны, потому что не только самый дух, но и все явления в нем пребывают в одном времени: не может одна часть духа пойти вправо, а другая – влево или та – вверх, а эта – вниз, как нет правого и левого, низа и верха для мышления, чувства и воли. Не могут части духа (как это бывает во всем умирающем) разместиться иначе, чем были размещены прежде, когда они никак не размещены. Но если не разрушения в том смысле, как оно обыкновенно понимается, то хотя бы чего-нибудь соответствующего ему не может ли произойти в духе как в форме? Все, что могло бы соответствовать разрушению, – есть изменением а то, что противоположно ему, что есть его отрицание, это – тожество. Что из этих двух категорий, обширнейших, нежели жизнь и смерть, присуще духу? Измениться форма может только в пределах формы же, и именно – стать другою, от прежней отличною; но перейти в другой род бытия, перестав быть формою, она не может, равно как не может и исчезнуть. Так, окружность, разорвавшись, может стать разомкнутою кривою; но она не может ни пропасть совершенно, ни стать силою, законом, веществом или каким другим бытием, отличным от формы. Форма же форм, которая и не имеет какого-либо одного вида, этого определенного, в какую бы форму ни переходила – всегда останется тожественною самой себе, и даже не изменится, переходя. Разрушение, какое только возможно для формы, уже заключено в ней от начала, пребывает в ее природе, как присущее ей; потому что это разрушение, каково бы оно ни было, есть переход формы в форму же через форму (процесс) и как таковое – входит в форму форм. Таким образом, смерть, исчезновение входит как одна из составных сторон в самое существование духа, и умирание – в жизнь его. Заключенное в нем, оно не может уже появиться или, появившись, – привнести чего-либо, чего в нем не было прежде.