Все это, основанное на рассмотрении природы духа, совпадает с тем, что может быть выведено из рассмотрения создаваемого им. Формы, которые отделяет дух, не разрушаются; и поэтому не может разрушиться и он, источник их. Так, государственность, как форма, определяющая жизнь народов, не пропадает при разрушении самых государств, этих единичных, но только отделяется от них, и они пропадают, оставленные ею. Она же входит в жизнь новых народов, и эта жизнь становится государственною и остается таковою все время, пока и от нее не отделится форма, чтобы перейти в другую жизнь. Так, истина, что сумма углов в треугольнике равна двум прямым углам, никогда не может исчезнуть. Она разрушилась бы только тогда, когда перестала бы быть истиною или вообще когда что-нибудь расстроилось бы, изменилось в ней. Но ясно, что ничего подобного никогда не произойдет и не может произойти с нею. Так, настроение, некогда прошедшее по душе художника и выраженное им в прекрасном образе, никогда не исчезнет из этого образа и будет пробуждаться из века в век в душе каждого, кто смотрит на этот образ. И мы даже не можем себе представить, каким бы образом могла исчезнуть мысль – раз сохранилось выражение, в котором заключена она, или чувство – раз сохранились неизменно черты или звуки, запечатленные им, или какая-либо политическая форма, или вообще что-либо подобное из созданий духа. Мы ясно чувствуем их бессмертие, и не было бы ни истории как понимания прошедшего, ни развития в ней как дальнейшего усовершенствования потомками того, что передано им предками, если б при сохранении формы в произведениях духа могло исчезать то, что заключено им (духом) в этих формах. Но – и здесь мы подходим к тому, что делает все неясным и смутным в вопросе о бессмертии духа, – каково отношение этого вложенного содержания к заключающей форме? и остается ли оно, и если да – то в какой форме и где пребывает, когда разрушается, стирается, затеривается эта грубая вещественная форма, звуки, краски, мрамор и пр.? Возвратимся к примеру, который мы уже рассматривали. Когда стираются на картине черты лица, в которых была выражена и которые пробуждали грусть, пропадает ли эта грусть? Где стертые краски – мы знаем; но куда исчезает, где находится выраженное и пропавшее чувство теперь – этого никто не знает и на это никто не сумеет дать ответ; а между тем, раз оно было, и притом ранее и независимо от выразивших его красок (в душе художника), оно не могло исчезнуть вместе с ними и в них. Здесь, по-видимому, мы имеем дело с бесследным исчезновением, – хотя ведь черты, образ как пространственное очертание и были ранее картины, и остается, когда исчезла она, и вообще есть в каждой частице пространства. Но вот еще факт, который уже внушает нам сомнение – действительно ли в произведениях духа с исчезновением формы пропадает и самое содержание ее. Возьмем какую-либо геометрическую теорему и рассмотрим три случая: во-первых, пусть она открыта и сознается кем-либо, но нигде не записана, т. е. не выражена ни в каких знаках, не имеет для себя, как для содержания, никакой формы, – таков бывает первый момент вновь находимой истины; во-вторых, пусть она открыта и записана где-либо, но никем не сознается – как это было, напр., со множеством истин, открытых в древности и забытых в эпоху, последовавшую за падением языческого мира; и наконец, в-третьих – пусть она и не записана, и не сознается. В каком из этих трех случаев существует истина, выраженная в теореме? Относительно существования ее в первых двух случаях не может быть сомнения; в первом – когда она сознается только – потому, что она тотчас может быть обнаружена сознающим в звуках или в письменных знаках, а то, чего нет, – нельзя обнаружить; во втором – когда она только записана – потому, что она тотчас будет сознана, как только будут прочтены словесные знаки, в которых она выражена, и тогда не будет ничем отличаться от несомненно существующих истин. Но если она существует и тогда, когда нигде не записана, и тогда, когда никем не сознается, то, следовательно, она есть и тогда, когда и не записана, и не сознается; т. е., когда не имеет никакой формы, которая заключала бы ее, – подобно чувству грусти, которое запечатлено было в нарисованном образе и пропало, по-видимому, когда он стерт. Это находит себе подтверждение и в общем тайном сознании людей, и в одном глубоком соображении: то, что выражено в теореме, напр., в этой: «сумма углов в треугольнике равна двум прямым углам», – в самом деле существует независимо от того, сознается или не сознается кем-либо; да и те, которые впервые сознают ее, как и всякую другую истину, называют этот момент первого сознания не изобретением, т. е. чем-либо таким, что и появляется только в момент сознания, что им создается; но открытием, т. е. только нахождением того, что уже ранее существовало, но оставалось скрытым и что теперь делается ясным для всех, находя себе, как содержанию, соответствующую форму.