Польза и вред проявляются по преимуществу в государстве и им осуществляются, но также присущи и другим формам жизни и природе. Под пользою я разумею все формы добра, посредственно производимые, а под вредом – все формы зла, также не прямо производимые. Так, если из любви к ближнему я прямо помогу ему в нужде, то это будет актом нравственности; если же из политических соображений и нисколько не любя ближнего я ввожу такие учреждения, которые способствуют более равномерному размещению благосостояния в стране, понижая богатых и поднимая бедных, то этот поступок мой будет актом пользы. Или еще: рисуя картину, я воплощаю красоту или, издавая сочинение, открываю истину, – и эти поступки мои будут актами художественного и научного творчества; но если, будучи сильным и богатым человеком, я покровительствую искусству и науке, давая средства к жизни и свободному труду художникам и мыслителям, – то это будет актом пользы. Если я сам веду чистую, воздержанную и скромную жизнь, то это будет актом нравственным; но если я, будучи сам безнравственным и чувственным человеком, издал, напр., законы об отделении на фабриках мужчин от женщин и о недопущении на них работы малолетних, – то это будет актом пользы; и т. д. Вообще все, нелично творимое, и не необходимо по тому побуждению, которое есть прямая причина творимого (напр., чувство милосердия есть прямая причина милосердных поступков), но через другое посредствующее (напр., учреждения), по побуждениям ума и опираясь на его уменье – есть польза и вред.

Из сказанного ясно, как глубоко несправедлива к человеку и как ошибочна мысль, что нравственность есть то же, что «полезная деятельность», ею определяется и измеряется. Согласно с этим странным взглядом необходимо было бы допустить, что из всех видов деятельности наиболее нравственная есть политическая, как могущая принести наибольшую пользу, и что поэтому управляемым напрасно было бы и думать возвыситься когда-либо до нравственного уровня государственных людей; что Август, Ришилье и Мазарани суть высокие образцы нравственной красоты в истории; что убогие и бедные люди, вечно нуждающиеся в чужих заботах о себе, суть люди положительно безнравственные, а между ними тяжело больные, слепые и расслабленные суть чудовища безнравственности; что женщина, из доброты призревшая сироту и делившая с ним последний кусок хлеба, нравственна только под тем условием, если из воспитанного выйдет полезный член общества, и что ее самоотверженный поступок теряет всякую цену, если бы сироте случилось умереть еще малолетним; вообще, что смерть воспитанного, изменяющая полезность воспитания, изменяет и его нравственный характер; так что – и это особенно следует заметить – ничто из совершаемого человеком не имеет в момент совершения никакого определенного характера, нравственного ли или безнравственного, и получает таковой лишь в далеком будущем, когда совершенно определятся плоды совершения – полезные или вредные.