Положение дел в Палестине и Сирии 4 г. до P.X

Положение дел в Палестине и Сирии

4 г. до P.X

Можно представить себе, какая бессильная злоба кипела в сердцах друзей Тиберия. Рим имел нелепое пристрастие к двум молодым дел в глупцам и позволял жить в незаметной и бесплодной праздности самому способному из аристократов. И против этого, казалось, не было никакого средства. Август все еще сердился на Тиберия и не слушал тех, кто хотел заступиться за него. Повсюду в этот момент царило очевидное успокоение, делавшее бесполезными доблести Тиберия. Молодежь, богачи и простой народ развлекались, следуя примеру Юлии, безумно тратили собранные со всей империи деньги, не спрашивая себя, вечно ли их право справлять праздники на средства своих подданных и не исчезнет ли оно, согласно предупреждениям Тиберия, как только Рим перестанет быть достаточно силен для того, чтобы присваивать себе чужие богатства. В 4-м и последующих годах Палестина вновь ужасным образом напомнила Риму, что золото, которое тот тратил на свои забавы, было добыто ценой крови. После смерти Ирода его царство сразу распалось на части. Национальная партия снова подняла голову; Антипа, назначенный в первом завещании Ирода царем, приехал в Рим с целью добиться от Августа утверждения этого завещания, а не последующего, дававшего трон Архелаю; последний, встревоженный, также приехал в Рим защищать свое дело, хотя со всех сторон злоба, недовольство и надежды, сдерживавшиеся железной рукой Ирода, начинали снова слышаться в очень угрожающем тоне.[387] Таким образом, оба брата прибыли в Рим с двумя завещаниями и просили Августа быть их судьей. Как всегда, Август не хотел взять ответственность за решение на одного себя; он созвал совещание сенаторов, на котором приказал присутствовать Гаю. Совещание решило утвердить второе завещание, оставлявшее столько денег Августу и Ливии.[388] Но едва Рим произнес решение, как из Палестины пришли гораздо более важные известия. После отъезда Архелая в Сирии возгорелось несогласие между Сабином, новым прокуратором, посланным Августом на место Ирода, и Квинтилием Варом, правителем Сирии. Сабин хотел во время отсутствия Архелая занять Палестину римским гарнизоном, чтобы охранять в столь смутное время царские сокровища, в том числе и те десять миллионов, которые Ирод оставил Августу. Вар, лучше знавший страну и народ, боялся, как бы это вмешательство не довело до отчаяния национальную партию и не вызвало крупных беспорядков; он советовал Сабину выжидать, но держаться настороже.[389] Сабин одержал верх; страсть к деньгам была, как всегда, сильнее политической мудрости; но страна, так сильно упрекавшая Ирода за его расходы на иностранцев значительной части налогов, на этот раз, как и боялся Квинтилий Вар, уже потеряла терпение. Иерусалим восстал, а за ним последовала и вся страна; часть армии возмутилась; со всех сторон появились банды разбойников.[390] Квинтилий Вар должен был прийти на помощь со всеми сирийскими легионами и вспомогательными войсками, искать помощи повсюду, воспользоваться даже отрядом в 1500 солдат, предложенным ему городом Беритом, и всадниками и пехотинцами, в большом числе присланными царем Каменистой Аравии Аретой.[391]

Положение на Востоке

Положение на Востоке

Ирод пытался навязать иудеям верховенство двух сил, против которых он считал безумием бороться: эллинизма и Рима. Это была мудрая и необходимая политика, но она вызвала негодование населения в его царстве благодаря средствам, употребленным для ее осуществления. Это было важным предостережением для Рима. Квинтилий был так испуган восстанием, что, восстановив кое-как порядок, позволил евреям послать в Рим депутацию с просьбой об уничтожении монархии.[392] Август, сенат и Рим услышали ту же жалобу с Востока, на этот раз униженную и слезливую, которая с силой и с гневом уже раздавалась на Западе: жалобу деревень, схваченных и выжитых огромным чудовищем, глазом которого была монархия Ирода, а ненасытными щупальцами — города, украшенные великолепными монументами и оплачивавшие собранными с деревень деньгами удовольствия кишевших при дворе паразитов, придворных чиновников, артистов, иностранных ученых, отряды фракийских, галльских и германских солдат, которые жирели, принуждая иудеев поститься даже в дни, не предписанные законом. Сокровища, собранные с таким трудом иудеями, были открыты иностранным государствам, царям и чиновникам, в то время как роскошь, порок, подкупность, раболепие, преступление господствовали при дворе посреди ужасной бедности обедневшего и придавленного народа. Иудейские послы просили теперь об уничтожении монархии, присоединении Палестины к Сирии и превращении ее в римскую провинцию.[393] Чтобы избавиться от фамилии Ирода, Палестина искала убежища на груди Рима! Но этот отчаянный вопль не мог поколебать холодное благоразумие Августа. Август говорил себе, что, если Палестина будет обращена в римскую провинцию, Рим примет на свою ответственность управление таким беспокойным и волнующимся народом со своими столь малочисленными и неопытными магистратами; что он будет вынужден распустить одну часть армии Ирода и реорганизовать другую, обратив ее во вспомогательную армию под командой римских офицеров; что это превращение армии Ирода даст еще больше дела легионам, расположенным на Востоке и бывшими столь малыми по сравнению с возложенной на них задачей, и это как раз в тот момент, когда возникала другая, еще большая опасность. Фраатак, сын Фраата, внезапно обратился против Рима, занял, как кажется, с помощью национальной партии Армению и принудил признанного Римом царя обратиться в бегство.[394] Это было изменой в глазах Рима, которая должна была иметь две причины: желание заставить забыть свое сомнительное происхождение путем популярной национальной политики и желание заключить с Римом соглашение, одним из условий которого была бы выдача ему сыновей Фраата. Последние в руках Рима были слишком опасными заложниками. Таким образом, надежды, возлагавшиеся Римом на выполненную Теей Музой дворцовую революцию, оказались напрасными. Римский протекторат в Армении, на котором покоилось верховенство Рима во всей Азии, подвергся сильной опасности. Мог ли Рим сделать этот шаг назад в Азии, когда Август в течение двадцати лет уверял Италию и империю, что парфяне склонились перед римским протекторатом? Но для энергичных действий в Армении нужно было иметь свободные руки в Палестине.

Август поэтому не согласился предложить сенату обратить Палестину в римскую провинцию, а вернулся к уже ранее принятому решению и придумал, как обычно, компромисс, чтобы удовлетворить обе стороны: он разделил царство Ирода на две части; одну часть он дал Архелаю с титулом этнарха, обещая ему в случае хорошего управления титул царя; другую часть он разделил еще пополам, и одну половину дал Филиппу, а другую Антипе; таким образом, в Палестине он установил новую монархию, разделенную на три части, следовательно, более слабую и за которой легче было наблюдать.[395]

Для решения восточного вопроса Август решил, наконец, послать в Армению армию с целью восстановить там. римский протекторат и показать всему Востоку, что вплоть до Евфрата Рим не желает выносить чьего-либо соперничества или совладения.

Трудность армянского вопроса 4 г. до P.X

Трудность армянского вопроса

4 г. до P.X

Хотя Август сомневался, чтобы Фраатак действительно мог выполнить свои угрозы и от слов перейти к делу, а старался только напугать, чтобы заключить более выгодный мир, он, однако, не мог не испытывать с этой стороны довольно сильного беспокойства. Так как в этом деле требовалось скорее употребить угрозы и переговоры, чем силу, то было важно, чтобы экспедицией руководил влиятельный и ловкий человек. Сам Август был слишком стар, чтобы совершить такое длинное путешествие и взять на себя столь трудное предприятие;

Тиберий был на Родосе; а в Риме между знатными не было никого, кому Август мог бы довериться. Почти все они были неспособными.

Луций Домиций Агенобарб, например, продемонстрировал в Германии только очень умеренные доказательства своей ловкости.[396] Марк Лоллий имел, может быть, необходимые качества для командования, но он не имел достаточно авторитета, и нельзя было довериться в достаточной степени его честности.[397]

Август, наконец, придумал сколь остроумную, столь же смелую комбинацию для соединения на Востоке военных способностей, авторитета и честности. Он решил послать для разрешения армянского вопроса и парфянских осложнений комиссию, во главе которой был бы Гай Цезарь, а члены которой могли бы поддержать своими советами его неопытность, в их числе был и Гай Лоллий. Гаю было только восемнадцать лет: он был очень молод для того, чтобы доверять ему важные дела. Но италийцы начинали быть снисходительными в этом отношении, а что касается до жителей Востока, то они уже издавна привыкли уважать в своих властелинах не лицо, а имя, титул, род божества, независимого от человеческой оболочки, в которой оно могло быть воплощено. Незнакомые с римским конституционным правом народы смотрели на Августа после его двадцатипятилетнего управления через призму монархической идеи, под властью которой они так долго жили, и представляли его себе по образу царей, управлявших ими столько столетий. В этот самый год только что присоединенные пафлагонцы, приведенные к присяге на верность империи, принуждены были повторить клятву, которую ранее они приносили пергамским царям, ставя имя Августа на место имени царя, но присоединяя к этому выражения религиозного почтения, бывшие в ходу в Египте: «Я клянусь Зевсом, Землей, Солнцем, всеми богами и богинями и самим Августом всегда любить Цезаря Августа, его детей и его потомков, в моих словах, моих поступках и моих мыслях, рассматривать своими друзьями и своими врагами всех тех, кого они будут считать таковыми…» [398] Эти народы не понимали иной формулы. Поэтому молодой человек, называвшийся Цезарем и бывший сыном Августа, мог являться в их глазах преемником Августа по праву наследования и распространить блеск своего авторитета между восточными подданными и между союзными и находившимися под протекторатом князьями. Его приказания, обещания и угрозы должны были иметь такую же силу, как если бы они исходили из уст или из-под пера самого Августа. Благодаря искусным советникам Гай мог бы счастливо выполнить свою миссию, а вместе с тем для него было бы очень полезно удалиться от развращающего влияния Рима.