Впечатления от осуждения Юлии 2 г. до P.X
Впечатления от осуждения Юлии
2 г. до P.X
Рим, не ожидавший этого, внезапно узнал, что дочь Августа, мать Гая и Луция, выдающаяся и популярная дама римского света, была уличена своим отцом в прелюбодеянии, отправлена в ссылку и изгнана из семьи. Самые безумные обвинения распространились тогда по Риму. Высшие и средние классы, сенаторы и всадники, наиболее влиятельные партии возмутились против Юлии; все самые гнусные басни, выдуманные на ее счет друзьями Тиберия и уже так давно передававшиеся шепотом, рассказывались теперь во всеуслышание, еще преувеличенные и с самым живым негодованием; несчастная женщина, оказавшаяся виновной в столь обычном преступлении, была опозорена как последняя проститутка, втоптана в грязь, обвинена во всевозможных гнусностях и даже в попытке отцеубийства; все ее друзья были обвинены в прелюбодеянии и заговоре против Августа; Феба повесилась, чтобы не быть принужденной выступить с показаниями против своей госпожи; Юлий Антоний, наиболее подозреваемый из всех по причине своего происхождения, покончил жизнь самоубийством;[411] осуждения были очень многочисленны; Семпроний Гракх и многие из наиболее знатных друзей Юлии были осуждены на изгнание.[412] Сопровождаемая своей старой матерью, Юлия должна была тайком выехать из Рима, преследуемая ненавистью всех порядочных людей и обремененная бесконечным числом преступлений, которых она не совершала. Снова в течение некоторого времени общество было охвачено внезапным страхом перед прелюбодеянием, которым воспользовались доносчики, чтобы обвинить большое число лиц. Август был слишком могуществен и уважаем; никто не осмелился ничего предпринять против его величия, но демократическая зависть таилась в сердцах и нашла себе свободный выход в чудовищном скандале по поводу прелюбодеяния Юлии. Так как Юлия позволила уличить себя в дурном поведении, то ее наказание должно было искупить привилегированное положение и единственную судьбу Августа; она оказалась брошенной в бездну позора, на глубину, равную высоте славы, на которой находился ее отец; главным образом, она искупала всю злобу, которую Август породил своими социальными законами. С какой радостью те, кого законы 18 г. поразили в их чести и богатстве, видели дочь автора этих законов также погибшей и пораженной позором! Сам Август, увлеченный этим течением, написал сенату письмо, в котором объяснял причину наказания своей дочери и перечислял как факт наиболее злые выдумки, распространявшиеся на ее счет.[413]
Глава VIII Старость Августа
Глава VIII
Старость Августа
Реакция после изгнания Юлии
Реакция после изгнания Юлии
Такие эксцессы скоро повлекли за собой реакцию. Партия молодой после знати, друзья Юлии, народ, любивший Гая, Луция и их мать, все те, кто, негодуя на жестокие преувеличения добродетели, были склонны симпатизировать пороку и иногда даже преступлению, в свой черед возмутились против столь тягостной жестокости этого скандала, опечалившего старость Августа и лишившего матери двух юношей, надежду республики. Протестовали против безумия доносов, угрожавших стольким невиновным; обвиняли Тиберия как причину всего этого зла;[414] производили народные демонстрации в пользу Юлии.[415] Август должен был решиться дать удовлетворение этой части общества, и, вмешавшись в качестве трибуна, он запретил начинать новые процессы о прелюбодеяниях, совершенных ранее определенного срока.[416]
Но за эту уступку, сделанную партии Юлии, он поспешил дать некоторое вознаграждение пуританской партии: он изгнал нескольких молодых друзей Юлии, которые были наиболее замешаны в скандале и которые вследствие их нравов вызывали наибольшее негодование в противной партии. В этом случае он несколько произвольно воспользовался своим правом делать все, что считал полезным для нравственности и религии, восполняя отчасти таким образом своим авторитетом строгость публичных судов, ограниченную его трибунским veto.[417] IV Но на этом он и остановился. Напрасно Тиберий ждал на Родосе, что Август призовет его обратно. Если Юлия и ее наиболее интимные друзья, действительные или предполагаемые любовники, наиболее развращенная знатная молодежь, выехали из Рима, то для Тиберия это нисколько не облегчило возвращения. После скандала с Юлией общество ненавидел его еще сильнее, чем раньше; более, чем когда-либо, страшились этого человека с характером, столь не гармонировавшим с его эпохой; оставляя его на Родосе, Август давал новое удовлетворение партии молодой знати, подвергшейся такому жестокому испытанию скандалом с Юлией.
Старость Августа 2 г. до P.X
Старость Августа
2 г. до P.X
Вместо улучшения столь натянутого положения скандал с Юлией только новый, еще более сильный раздор. Устроившая его традиционалистическая партия не извлекла из него никакой выгоды.
Ко всем причинам падения нравов прибавилось для государства новое несчастье, физическое и личное: Август старел. Ему было, правда, только шестьдесят два года, поэтому нельзя было говорить, что он был очень дряхл; но, рано начав жить, он сорок три года прожил посреди забот, усталости, грусти, беспокойства, политических разочарований, в наиболее беспокойное время во всей всемирной истории. Поэтому неудивительно, что Август был уже стар в те годы, когда многие люди еще сохраняют всю свою свежесть, и что в эту эпоху у него были уже все старческие недостатки: упрямство, недоверие, слабость, раздражительность. Впервые со времени гражданских войн этот столь рассудительный и благоразумный человек повиновался духу злобы и оскорбленного самолюбия. Бели нелогичная непопулярность Тиберия уже была для государства важным затруднением, то личная злоба Августа еще более осложняла положение. Пуританской партии, заставившей его доказать, что он не был таким снисходительным отцом, каким все его считали, он хотел показать, что умеет пользоваться своей дискреционной властью, которую предоставил ему сенат столько лет тому назад, с целью сделать более тяжелым наказание своей дочери, прощения которой, однако, просил народ. Он дошел до запрещения ей пить вино и принимать лиц, которым он не дал своего специального разрешения.[418] Но за страдания, причиняемые своей дочери, он мстил Тиберию, грубо закрывая перед ним ворота Рима; он показывал свою ненависть к нему при всяком удобном случае и одобрял таким образом ненависть тех, кто был опечален унижением Юлии.[419] Всю любовь, которую он некогда имел в Юлии, он перенес теперь на Гая и Луция; и после катастрофы с Юлией видел в этих двух юношах свое последнее утешение и надежду. На них сосредоточил с этих пор стареющий дед всю свою нежность, снисхождение и честолюбие; они были цезарской крови, тогда как Тиберий был гордый и несговорчивый Клавдий, для которого у Августа не было другого чувства, кроме гнева. Действительно, Август не только не отказался, как надеялись друзья Тиберия, от посылки Гая на Восток, но присоединил к нему в качестве советника одного из самых ожесточенных врагов Тиберия, Марка Лоллия,[420] и ускорил их отъезд, который произошел, по-видимому, в начале 1 г. до Р. X. Первое поколение слишком дурно отвечало его усилиям сделать из своей фамилии великую фамилию древнего образца, с которой могла бы брать пример вся знать: Друз умер тридцати лет в далекой Германии; Юлия была опозорена и в изгнании; Тиберий был непопулярен и, казалось, навсегда осужден жить вдали от Рима. Августу оставалось только возложить все свои надежды на второе поколение, горячо желая, чтобы оно было более благоразумно, более добродетельно, менее гордо и заносчиво, чем предшествующее поколение, имевшее такой трагический и жестокий конец. Это второе поколение было довольно многочисленно, ибо, если предшествующее поколение слишком легкомысленно относилось к закону de adulteriis, то все же оно повиновалось закону de maritandis ordinibus. Помимо старшего по возрасту Гая Август и Ливия имели восемь внуков. Из троих детей, оставленных Друзом и воспитанных Августом, старший, Германии, которому было одиннадцать лет, отличался красотой, здоровьем, умом, энергией и приятным характером. С большим рвением и пользой он изучал литературу, философию и красноречие, и любил физические упражнения.[421] Вторым ребенком была дочь, Ливилла, моложе брата одним или двумя годами; кажется, что в эту эпоху, в 1 г. до Р. X., она не давала повода думать, что наступит день, когда о ней можно будет сказать много хорошего или много дурного. Напротив, третий ребенок, Клавдий, родившийся в Лионе 1 августа 10 г. до Р. X., в самый день освящения алтаря Рима и Августа, был полуидиот. Он имел маленькую трясущуюся голову с огромным ртом, бормотал, путал слова и смеялся глупым смехом;[422] его тело было дурно сформировано, особенно были безобразны ноги;[423] его ум был столь недалек, что он не мог усвоить себе даже наиболее элементарных вещей;[424] в детстве он постоянно бывал болен.[425] Вероятно, менингит или эпилепсия исказили в этом отвратительном уроде мужественную красоту, ясный и здравый ум Клавдиев. Сама его мать, добрая Антония, называла его выкидышем.[426] После Гая и Луция Агриппа и Юлия имели двух дочерей, которые обе назывались Агриппинами и которым было тогда одной двенадцать, другой — пятнадцать лет, и сына, Агриппу Постума, которому было одиннадцать лет. До сих пор ничего нельзя было сказать относительно этих двух дочерей, но вторая должна была подавать своему деду большие надежды, так как он удочерил ее, стараясь, может быть, таким путем заполнить ту пустоту, которую Юлия оставила в его сердце.[427] У Постума, напротив, по странному атавизму посреди столь утонченной культуры, грубые животные чувства, по-видимому, господствовали в грубом духе и теле, жадных только до физических удовольствий и непокорных методическому воспитанию.[428] Наконец, Друз, сын Тиберия и Випсании, которого Тиберий оставил в Риме, был уже почти сверстником Германика и обещал сделаться серьезным молодым человеком. Но Август, может быть, вследствие своей злобы на Тиберия, по-видимому, не очень любил его. Напротив, он сильно любил Германика, новый отпрыск на старом древе Клавдиев, который всем казался предназначенным заменить ветвь, которую смерть обломила в Германии.