— Немного подлечим и передадим в интернат, — нахмурилась врач. — Там таких доглядывают.

— А навешать там можно? Адрес дадите? — спросил Костя.

— Дам. — Она усмехнулась. — Только ведь вы разок съездите и сами больше не захотите. Тяжело это.

— Ничего подобного! — взвилась Динка. — Зачем вы так? Нам всем Наташу жалко. Мы всем экипажем…

— Ну-ну. — Врач выкинула сигарету в урну и отвернулась, чтобы уйти.

— Подождите, а что вы сказали о ребенке? — остановил ее Костя.

— Шесть недель у нее было, — обернулась в дверях врачиха.

Динка опустила голову и залилась жгучей волной краски.

Теперь она уже не гнала Костю. Очень паршиво остаться одной в таком состоянии, когда в один клубок сплелись в душе и боль, и стыд, и чувство вины, и острая жалость. Динке казалось, что теперь Костя должен ее презирать, она ждала упреков. И была благодарна даже за простое молчание.

— Прекрати, — сказал Костя, когда Динка, наглотавшись сигаретного дыма, очередной раз хлюпнула носом. — Сколько можно винить себя во всех грехах? Ты здесь ни при чем.

— Но ведь я…

— И он тоже, — отрезал Костя. — В первую очередь, виновен он. И мы уже никогда не узнаем, что у них там произошло.

Он остановил такси и выжидательно посмотрел на Динку. Она назвала свой адрес и уютно устроилась на заднем сиденье рядом с Костей. Он обнял ее за плечи, притянул к себе, и ей стало вдруг так спокойно, тепло, как уже давно не было. От Кости ей передавалась какая-то уверенность. Пока они мчались через всю Москву, с одной окраины на другую, Динка даже незаметно для себя задремала.

Так бывает, когда боль превышает порог чувствительности и организм, защищаясь, отключается от реальности.

Она открыла глаза уже около собственного подъезда и тут же принялась корить себя за бесчувственность. Но за время сна боль и стыд прошли и исчезло чувство страха. Чего ей бояться? Кого? Страшнее, чем случилось с Натальей, с ней случиться уже не может. И в конце концов, ведь кто-то должен ответить за все?!

Несправедливо, если Наталья будет лежать бесчувственным бревном, а кто-то всесильный, стряхнув ее с доски, как ненужную пешку, будет продолжать свою игру!

Они вошли в подъезд, и Динка машинально открыла почтовый ящик. За время ее отсутствия там уже скопилось несколько газет, рекламных листочков и каких-то бумажек. Газеты скомкались, порвались на сгибах. Динка расправила их и стряхнула на пол желтый бланк повестки.

— Так и есть, — Костя наклонился и поднял его. — В прокуратуру. На завтра.

Из освобожденного от газет ящика выпали объявления о ремонте холодильников, автошколе, ускоренном курсе английского, последней выскользнула предвыборная листовка с цветным портретом.

Динка схватила ее, не дав упасть, и уставилась на портрет, не веря своим глазам.

«Ваш кандидат на выборах — Ларионов Борис Федорович», — крупно было набрано вверху красочного открыточного листа. А ниже на фото красовался представительный седой мужчина.

Глава 31

Глава 31

— Интересная биография! — усмехнулся Костя, разглядывая листовку. — Когда он успел два высших образования получить?

— А что? — Динка усиленно делала вид, что ее не интересует этот кандидат в депутаты, а сама поневоле все поглядывала на портрет.

От этого взгляда даже на фото не по себе.

— Так по датам не совпадает.

— Ну мало ли… может, опечатка? — Она пожала плечами, думая о другом.

Слепая тетка Фемида, кажется, по калечности своей перепутала правых с виноватыми. Лупит по невиновным чем ни попадя, а преступников заслоняет своей широкой грудью.

Через каких-то пару недель господин Ларионов станет народным избранником, приобретет депутатскую неприкосновенность, и тогда никакая прокуратура до него не доберется.

Да сам же Истомин просто возьмет под козырек и вперед забежит дверь открывать. И никто, конечно, не станет слушать какую-то стюардесску, которая в каком-то лесу кого-то там мельком видела. Пусть она попробует доказать причастность господина Ларионова к чему бы то ни было!

А самое смешное, не появись Папа в том самом лесочке, Динка Лебедева с чистой совестью пошла бы отдавать за него свой голос и своими руками помогла бы вскарабкаться к власти.

Борис Федорович Ларионов числился председателем крупного благотворительного фонда под скромным названием «За мир и гуманизм». А где-то она это уже слышала… Причем совсем недавно…

Динка бросилась к телефону и набрала номер.

— Анжелика! Это Дина. Я спешу, золотко. Ты мне скажи, твой благоверный где работает? В фонде? А в каком? «За мир и гуманизм»? Кажется? Да просто так, у меня там знакомый объявился. С удовольствием! И прямо сейчас! — Она бросила трубку и повернулась к Косте: — Собирайся! Мы едем в гости.

Костя только расслабился в мягком кресле, выпил кофе и, поглядывая на сгущающиеся за окном сумерки, думал, как продлить свой визит подольше, чтобы стало слишком поздно возвращаться домой.

— Зачем? — недовольно спросил он.

Но Динка уже металась по квартире, собираясь к подруге.

…До загородного коттеджа Анжелики они добрались, когда уже совсем стемнело. Зимний вечер плавно перешел в ночь. За высокими заборами с пущенной поверху колючей проволокой едва виднелись освещенные верхние этажи роскошных вилл.

— Куда это мы попали? — изумленно оглядывался Костя. — Ты к кому меня привезла?

— К подруге, — невозмутимо отвечала Динка.

— А она кто?

— Домохозяйка.

Динка остановилась рядом с будкой охранника и нажала на кнопку звонка. Из окошка выглянул добрый молодец в пятнистом камуфляже.

— Мы к Анжелике, — сказала Динка.

Добрый молодец щелкнул кнопками на пульте, и Костя заметил, что наверху застрекотала видеокамера.

— Открой, это ко мне, — послышался из радиодинамика женский голос.

Тяжелые ворота отъехали в сторону, Костя шагнул на мощеную дорожку, обрамленную заснеженными кустами, глянул на открывшийся взору трехэтажный замок и восхищенно присвистнул…

Анжелика и вправду тосковала в своей глуши и к приезду дорогих гостей расстаралась, следуя русской поговорке: что есть в печи, все на стол мечи. И стол этот ломился от обилия яств, что было весьма кстати, потому что у Динки дома, как обычно, шаром покати.

Олежек уже вернулся с работы и томился у камина в ожидании ужина. Анжелика не позволяла ему сесть за стол до Динкиного приезда.

— Ну наконец-то! — воскликнул он, усаживаясь во главе стола. — Я уже слюной истек.

Он абсолютно не обращал внимания на то, что жена с порога принялась кокетничать с гостем. Зато Динка даже немного приревновала.

— Хоть на мужика посмотреть! — притворно вздыхала Анжелика. — Я ведь, кроме охраны, никого не вижу. Дин, он меня стережет, словно персидскую княжну! Даже по магазинам я должна с каким-то тупым лбом таскаться. А люди думают, что это у меня вкус такой! Просто стыд!

— Не нравится, не таскайся, — флегматично заметил Олег.

Динка едва дождалась окончания ужина, ей не терпелось пристать к Олегу с расспросами, а Анжелика все болтала, обретя долгожданных слушателей. Наконец в столовой появилась пожилая молчаливая женщина и принялась убирать со стола, а Олег достал коньяк и сигары.

Динка поставила бокал.

— Ничего, если я украду твоего супруга на пару минуток? — подмигнула Динка подруге.

— А Костика мне оставишь?

— Только в качестве залога.

— Залог принимается, — улыбнулась Анжелика. — Мне кажется, ты прогадала, подруга. Мой муж ужасно скучный тип.

И она с удовольствием подхватила под руку Костю.

Олег с Динкой вышли на застекленную веранду. Впрочем, это Олег скромно именовал верандой огромный зимний сад, в котором цвели диковинные экзотические растения, топорщили веерообразные кроны пальмы и порхали настоящие птички.

С коньяком и сигаретами они устроились на деревянной скамье у стеклянной стены, за которой в темноте смутно белели сугробы.

— У меня такое ощущение, что мы плывем на «Титанике», — поежилась Динка.

Олег отхлебнул коньяк, пристально посмотрел на нее и усмехнулся:

— Напрасно. Мы здесь, скорее, на том самом айсберге. Причем на подводной части.

— Почему? — удивилась Динка.

— Ты что-то хотела спросить без лишних ушей? — напомнил Олег.

— Да. Ты знаешь такого Бориса Федоровича Ларионова?

— Знаю, — кивнул Олег. — А что?

Динка сделала несколько глубоких затяжек.

— Ваш фонд занимается благотворительностью?

— Да.

— Тогда передай Ларионову, что в 20-й больнице лежит Наталья Михайловна Симакова. Та самая, что выпала из окна, он поймет. Пусть отправит ее на лечение в лучшую клинику, понял?

— Куда? — спокойно спросил Олег.

— В Швейцарию, Америку, да хоть в Австралию, лишь бы Наташку на ноги поставили!

— Записано, — кивнул Олег.

— Но ты же ничего не пишешь!

Он постучал пальцем по лбу:

— Это твоя подруга?

— Да. Скажи Ларионову, она стюардесса.

— Скажу. Что-нибудь еще?

Динка подумала.

— Еще скажи, что Наташка ни при чем. Это я. А тем уродам, что все это устроили, надо головы открутить.

Олежек задумчиво смотрел за стекло, вдаль, туда, где английский сквер плавно переходил в заснеженный подмосковный лес.

— Это я уже понял, — тихо сказал он и повернулся к Динке.

— Что?

Она уставилась на него, потом залпом допила коньяк и закашлялась.

— Коньяк нельзя пить залпом, перехватывает дыхание.

Он поднялся, взял с низкого столика сифон, налил в бокал воды и подал Динке. Она машинально выпила.

— Что ты понял? — ошалело повторила она.

— Что это ты.