Он был привлекательным блондином, но чуть смахивал на поросенка, будто его натерли до розового цвета, прежде чем отправить с фермы в город. Он говорил очень близко, и я ощущала его попахивающее мясным дыхание. Но вел себя дружелюбно: когда я придумала предлог, чтобы уйти, он сказал обращаться к нему, если что-то будет нужно.

Я сходила в душ и не торопясь прочесала волосы с химозным кондиционером. Чувствовалась легкость, никаких следов ночного происшествия. Четвертое апреля, должно быть, выпало тогда на выходной, потому что я не поехала на уроки немецкого. Вместо этого решила позволить мыслям плыть по волнам соцсетей. Я никогда ничего не постила в «Фейсбук» или «Инстаграм»[7]. Боялась, что мои фото и статусы будут никому не интересны и получат ноль лайков и комментариев и что я никогда не достигну «видимой популярности» в интернете, которой я желала не меньше всех остальных, хоть и притворялась, что выше этого. Нет, я просматривала страницы других людей, в основном женщин: старых школьных и университетских соперниц, – листала их фото, боясь, что случайно что-нибудь лайкну, а они узнают, что Дафне Фербер больше заняться нечем. В тот день я часы напролет сидела в позе сгорбленной макаки над блестящей крышкой моего «Мака», машинально открывая и закрывая вкладки, то и дело включая чайник, чтобы наполнить кипятком кружку с мутной взвесью «Нескафе». К тому моменту я уже исследовала паутинообразный шрам на окне и с помощью «Гугла» дошла до новой возможной причины: «трещины в стекле, вызванные резким перепадом температуры». Держа это в уме, я написала фрау Беккер:

Sehr geehrte Frau Beker, Я субарендатор Э.Г. (с апреля по сентябрь). Вчера ночью наружное стекло на крайнем правом окне треснуло. Я не знаю точной причины… может быть, оно разбилось из-за внезапного перепада температуры. Как мне поступить? Есть ли у вас кто-то, к кому можно обратиться за ремонтом? Прошу простить меня за плохое знание немецкого! Искренне ваша, Дафна Фербер

Sehr geehrte Frau Beker,

Я субарендатор Э.Г. (с апреля по сентябрь).

Вчера ночью наружное стекло на крайнем правом окне треснуло. Я не знаю точной причины… может быть, оно разбилось из-за внезапного перепада температуры. Как мне поступить? Есть ли у вас кто-то, к кому можно обратиться за ремонтом?

Прошу простить меня за плохое знание немецкого!

Искренне ваша,

Она ответила тем же утром и пообещала, что ремонтники придут через три дня. А вечером ко мне на новоселье пришли ребята из класса немецкого. Кэт приехала заранее, а все остальные неприлично опоздали. На ней были узкие черные джинсы и топ-халтер. А волосы она забрала в небрежные пучки, открывшие изящную шею. Она принесла соломку с солью, Salzstangen, «зальцштанген», в качестве подарка. Едва ступив внутрь, она отправилась к окну и стала водить пальцем по трещинам на окне.

– Ни хрена себе, Дафна, krasssss[8].

Через пару недель занятий с Кэт я решила, что она не очень мне нравится. То, как она морщила нос и дулась, было неубедительным, учитывая ее грубоватость. Она выражалась часто, но неубедительно, поэтому звучала всегда неестественно. Когда я налила ей зекта, она тут же опрокинула бокал и вообще не парясь смотрела, как жидкость растекается по паркету Э.Г. Я не выказала недовольства, только набросила кухонное полотенце на лужу с притворным равнодушием. Налила ей еще игристого, и мы стали пить его быстро, втягивая пузырьки, пока они не успели осесть. Кэт, видимо, нервничала: она стала рассказывать что-то о своем парне, но сбилась, глаза метались от меня к разбитому окну, как будто ей было не по себе. Я сделала то, что и всегда в неловких ситуациях, – продала душу на благо социализации и, посмеиваясь, поведала ей об ужасной ночи, создавая целую историю, с издевкой расписывая бредовость гипотезы о синдроме взрывающейся головы. Говоря, я наблюдала за ней и поняла, что ее реакция была неровной: Кэт увлеченно слушала забавные моменты, но заскучала, когда я подошла к кульминации; разрыв между моими словами и ее откликом напоминал рассинхрон звука и картинки в телевизоре.

– Но я бы сдохла лучше, чем просить помощи по-английски, – закончила я, ожидая, что она засмеется или улыбнется хотя бы.

Но она только вздохнула и сказала:

– Йа, ну, думаю, английский не самый приятный язык и не такой уж полезный в Берлине, как я думала.

Наконец пришли венесуэльцы и принесли кукурузные арепы, запревшие в пищевой бумаге, и куахаду, которая на вкус напоминала моцареллу. Кэт на еду внимания не обратила, но очень оживилась общением с Каталиной и Луисом.

– Так вы, ребят, с Кубы? – спросила она на английском.

– Из Венесуэлы, – ответили они хором.

– Ух ты, слышала, там здорово?

Пара кивнула и улыбнулась.

– Да, – сказал Луис, – там бывает красиво, у нас есть…

– А ты знала, что у них запрещена реклама? – перебила Кэт.

– Что, правда? – отозвалась я. – Правда, Луис? У вас нет рекламы?

– Ну, какая-то есть, но не так много, как в Германии.

– Ох, так же намного охренительнее, – сказала Кэт, проигнорировав блюдо с едой, придвинутое Каталиной. – Честно, тут люди делают вид, что они социалисты или типа того, а потом едут домой, покупают себе дома, покупают кучу вещей, и на тебя столько дерьма валится постоянно, и ты садишься на метро, а вокруг только Найк Найк Алди Алди бла бла Кола. Понимаете? – Она отпила еще зекта. – Типа даже говорят, у вас там здравоохранительная система лучше? Это правда? И мне кажется – я могу ошибаться, – но мне кажется, что у вас охренеть какие, блять, раскрепощенные женщины. Типа Чавес был феминистом, когда это еще не было мейнстримом, да?

Я ждала, что ответит Луис, но он принялся раз-мазывать по хлебу куахаду и не посмотрел на меня.

– Я не знаю ничего про Чавеса, но понимаю тебя насчет реклам и всего такого прочего. Они гиперстимулируют, так ведь? Все эти цвета и слоганы… – Я вяло затихла.

* * *

Так беседа продолжалась еще пятнадцать неловких минут, Кэт сыпала вопросами о том, какая Венесуэла «здоровская», Луис и Каталина не ответили ни на один, пристально изучая собственную еду и то и дело смотря друг на друга с поднятыми бровями. Они не впервые слышат в Берлине, как им повезло с коммунистическим режимом и насколько лучше, должно быть, жизнь в Венесуэле. В общем-то потом я узнала, что Каталина и Луис презирали любого с намеком на левачность. Они переехали в Европу не для того, чтобы кайфовать от свободных отношений и тусовок в стиле «живем один раз». Причина их иммиграции была экономической: они собирались подняться за счет более высокого уровня жизни в Германии. В городе, полном сквоттеров, анархистов и антикапиталистов, было легко забыть, что мы живем в стране с сильнейшей во всей Европе экономикой. Венесуэльцы смотрели на хиппи, хипстеров и социалистов как на кучку неблагодарных лицемеров: не нравится капитализм – пусть поезжают в страну типа Венесуэлы, посмотрим, как им там понравится. Каталина и Луис односложно отвечали на вопросы Кэт, и я попыталась сменить тему, но венесуэльцам было некомфортно. Вечер спас долгожданный приезд Кати и Чоризо, уже напившихся до хрипотцы.

Пару дней спустя я сидела и повторяла грамматику, когда ко мне приехали чинить окно, это были мужчины в одинаковых аккуратных синих комбинезонах, как рабочие из книжки для детей. Работа оказалась сложной, потому что окно было трехслойным. Я промямлила нечто вроде: «Mögliche Temperaturänderung?[9]», – и старший из них двоих помотал головой и мягко постучал по центру трещин.

– Stein, – сказал он. – Geworfen[10].

Я предложила им воды, но это привело к путанице, мне пришлось в конце концов налить себе стакан из-под крана, изобразить, будто я пью, и указать на них. Они замотали головами, не сказав спасибо, и вернулись к работе. Они все делали молча, чтобы не мешать мне, так что пришлось вернуться к повторению глаголов с отделяемыми приставками. Я притворилась, что сосредоточенно думаю, но на самом деле испытывала тихий восторг. Эта ситуация была подтверждением, что я правильно поступила, переехав в Германию. До тех пор я настороженно относилась к айтишникам, инструкторам по вождению, ключникам, электрикам и другим категориям людей, которые обладают необходимыми для моего выживания навыками, от которых я буду зависеть, но никогда ими не обзаведусь. Эти типы всегда просят воспользоваться туалетом, а потом не опускают сиденье унитаза, часто оставляя его в брызгах мочи. Они ругаются и топчут по квартире своими огромными ботинками. В конце концов, они сильно вредят фэншуй. Но эти немецкие работнички, наоборот, напоминали домашних эльфов – делали все тихо и бесшумно. После они пропылесосили, убрали бардак и вынесли за собой мусор. Молчание прервалось один раз, когда тот, что помоложе, спросил на выходе:

– Hast du einen Feind in der Stadt?