Сначала я не поняла, подумала, он сказал Freund, имея в виду бойфренда, и на секунду я с такой радостью возмутилась (Да как он смеет?! Я что, настолько обворожительна?), хотя и немного разочаровалась, что он разрушил теорию, будто немецкие рабочие «совсем другие». Но я попросила повторить и наконец поняла: он сказал «Feind», то есть «враг». Нет, в шоке ответила я. Конечно же, нет. Я тут совсем недавно, только что переехала, даже друзей не успела завести, не говоря уже о врагах.

Но вопрос, разумеется, резонный, особенно учитывая конечный вердикт о повреждении от брошенного камня. Окна моей квартиры выходили во внутренний двор. Обвинять прохожего алкаша не имело смысла. Чтобы попасть во двор, нужно два разных ключа, так что появление человека, кинувшего в мое окно камень, не было волей случая. Осознание этого подтолкнуло меня к трем предположениям, объясняющим события ночи.

1. Перестаравшийся Ромео, желая разбудить любимую, перепутал ее окно с моим, а крупный камень – с безобидной галькой.

В эру «Хинджа», «Тиндера» и запрета на приближение таких людей просто не существует.

2. При входе во двор за кем-то из соседей увязался бомж, который и разбил мне окно скорее из чистой ярости, а не с конкретной целью.

Для тех, кто знает Берлин, этот сценарий выглядит правдоподобно, потому что бомжи иногда проникают в дома и тащат из баков стеклянные бутылки, чтобы сдать как тару за деньги. (В Берлине за бутылку можно получить до двадцати пяти центов.) Хотя этот вариант казался притянутым за уши, потому что бездомных здесь нельзя назвать ни жестокими, ни несущими угрозу. Они живут в своем параллельном мире, изгнанные из городской жизни, невидимые, отверженные за то, что «мозолят людям глаза».

3. Окно разбил кто-то из моих соседей.

Третье предположение делится еще на три варианта:

a. Сосед сделал это в пьяном угаре.

b. Сосед сделал это из мести Э.Г.

c. Сосед сделал это, потому что заточил на меня зуб (по неясной причине).

a. Сбрасываю вариант со счетов. Цель слишком точная для кого-то в подпитии.

b. Это было возможно, учитывая недобрососедское поведение Э.Г. К тому же она изучала криминологию, так что наверняка встретила немало сомнительных персонажей во время своих исследований. Может быть, кто-то из них решил отомстить ей за обнаружение особо ценных улик или потерю особо ценных улик. Еще я подумала, что мало кто, наверное, заметил, что одну девушку сменила другая – побольше и поуродливее.

Маловероятно, потому что я прекрасная соседка. Ем только продукты без тепловой обработки, а добавление молока – это максимум готовки в моей жизни, так что я никогда не стану источником ужасной вони. А еще я не слушаю музыку на всю квартиру и к десяти уже ложусь спать. Даже если я рано встаю, то никогда не начинаю пылесосить до приемлемого часа. Может, я плохая подруга, которая может просто взять и пропасть из жизни, неважный работник, склонная к контролю девушка, но я хорошая соседка. И в этом я, несмотря на все, что случилось со мной в Берлине, уверена.

3 Эстелла

3

Эстелла

Погода стремительно клонилась к весенней, бесстрашные пятна зелени возникали, нарушая монохромность. По сей день помню ту первую весну в Берлине куда отчетливее, чем кучи других весен, которые остались в воспоминаниях только мутным пятном черной грязи и оптимистичного снегопада. В тот раз я отслеживала каждое изменение в природе с собачьей пристальностью. Вряд ли это связано с тем, что случилось дальше, и тем более с тем, что мне было до смерти нечего делать, а передоз учебной грамматики лишил мой мозг простых естественных радостей.

В следующие недели я старалась не думать о разбитом окне, но спать нормально не могла – ночи проходили в беспокойных, мутных снах. В одном я ела суп с осколками стекла, а потом меня рвало кровью; в другом я бросила бутылку вина в окно танцовщика. Я начала скрипеть зубами во сне и просыпалась с болью в челюсти, которая щелкала каждый раз, как я открывала рот. Но когда шок от разбитого окна прошел и мне стало некому об этом рассказывать, я постаралась забыть неприятные события первой ночи в квартире Э.Г. Я потратила много времени, чтобы обжиться и восстановить свой скромный быт: пробежка, кофе, курсы, грамматика, ранний отход ко сну – никаких отклонений.

Со временем эта рутина мне наскучила, хотя мне вовсе не хотелось куда-то ходить, заводить друзей или искать работу. В Лондоне я работала в кофейне «Рыцари в смокингах» в районе Энджел. Это хорошая кофейня с амбициозными и гордыми за свой продукт бариста, которые могли учуять разницу между зерном из Эфиопии и Колумбии. Мне очень нравилось работать там, и я старалась вписаться как могла. Я симпатизировала своим коллегам и побаивалась их, потому что они все были в тату, ни о чем не парились и выглядели куда круче меня. Я подражала им в одежде: кофты оверсайз, септум в носу, шапки-бини – и в образе жизни: отрабатывала выматывающие смены и до утра пила в барах Далстона, чтобы заглушить боль в ногах коктейлем «Тьма и буря», а потом вернуться на работу с гудящей головой. Я выучила особый язык третьей кофейной волны. Смотрела видео по латте-арту и изучала кривые кофейной экстракции. Я объясняла гостям, которые заказывали латте «погорячее», что оптимальная температура для достижения эластичности молочных белков – шестьдесят пять градусов по Цельсию, и заваривала в воронке V60 и аэропрессе с мрачной церемонностью священника, готовящего вино для причастия.

Но однажды вечером я совершила ошибку. Пошла на свидание с одним из гостей, норвежцем по имени Стиг. Он состоял в крутой тусовке парней и девушек из Ислингтона. Они носили мартинсы, худи от «Эверласт», серьги-кольца и очки в тонкой металлической оправе, культивируя образ модных умников, против которого я не могла устоять. Стиг был под два метра ростом, с выбритыми почти под ноль пепельными волосами и темными кругами под ясными, выразительными глазами. Я давно наблюдала за ним, но говорили мы всего пару раз о какой-то ерунде. Но каким-то образом я стала до боли сохнуть по нему. Однажды он спросил, выпью ли я с ним в баре. Я перебрала и созналась в своей влюбленности: «Стиг, с тех пор как я тебя увидела, мне хотелось, чтобы между нами что-то случилось. И я знала, что рано или поздно случится». В итоге мы переспали, и утром он принес мне завтрак в постель. Я ушла на работу в приподнятом настроении. Секс со Стигом не принес мне ни капли физического наслаждения – все вышло хаотично и скомканно, – но эта ночь с ним стала чудодейственной для моего эго. Я написала ему спасибо за завтрак, и он тут же ответил:

[11:35:12] Дафна: Спасибо за кофе и круассан! Отличного дня 😊 [11:36:12] Стиг: Привет, Дафна. Вообще-то у меня есть девушка, и мы сегодня встречаемся в «Рыцарях». Веди себя сдержанно, ок?

[11:35:12] Дафна: Спасибо за кофе и круассан! Отличного дня 😊

[11:36:12] Стиг: Привет, Дафна. Вообще-то у меня есть девушка, и мы сегодня встречаемся в «Рыцарях». Веди себя сдержанно, ок?

Интересно, что он себе думал: что я незаметно суну ему записку «Спасибо за неистовый секс»? Целый день я старалась вести себя как можно сдержаннее, но чувствовала себя слоном в посудной лавке: разливала капучино, забывала заказы и обливалась потом. Стиг с девушкой в тот день не пришли, но я провела его в постоянном страхе, что придут, и представляла, как унизительно будет принимать у них заказ и суетиться вокруг с сахарницей и салфетками. Тревога стала такой невыносимой, что на следующей неделе я бросила работу, не сообщив руководству. Возмущенные письма босса оставила непрочитанными во входящих и никогда больше не говорила ни с кем из «Рыцарей в смокингах».

* * *

Переехав в Берлин, я так и не смогла заставить себя найти работу. Деньги не были мне нужны. У меня были заботливые родители, которые посылали мне достаточную сумму, чтобы прожить месяц. Мне удалось убедить их, что изучение немецкого поможет моей карьере философа. (Я не сказала об отказах вузов в обучении.) Иногда меня охватывал стыд за мое положение: двадцать шесть лет, сама не зарабатываю, получила дорогое, но бесполезное образование, потому что завалила все шансы начать профессиональную карьеру в такой ответственный период жизни. Я думала обо всех знакомых студентах из Оксфорда, которым приходилось совмещать учебу с работой, о друзьях, выплачивающих гигантские студенческие кредиты, и тех, кто всю зарплату с первой работы вкладывает, чтобы помочь родителям.

Я была благодарна родителям, которые сделали мою жизнь невероятно легкой, но и винила их в своих провалах. Думала, мне не удалось достичь благополучия из-за привилегированности, подушки безопасности, которая всегда спасала мои творческие порывы и убирала из жизни всю необходимость стараться. Меня ничто ни к чему не обязывало. Коллеги в «Рыцарях в смокингах» были куда более самостоятельными и приспособленными, чем я, хотя то и дело балансировали на грани финансового краха. Я притворялась, что у меня все так же, и испытывала из-за этого стыд. Делала вид, что меня волнует, когда начальница вычитает стоимость разбитой чашки из зарплаты или опаздывает с ней. Но мне было все равно. Я не нуждалась в деньгах.