Но я не могла объяснить эти провалы в памяти. Пыталась выстроить все логически. Я лежала на диване без сна и пыталась вспомнить все. Как будто всю мою жизнь в Берлине разложили передо мной на плоскости, разделив на мгновения, такая странная выкладка предметов и людей. Вот квартира танцовщика. А вот мы с Каллумом едим мороженое. А вот первая пробежка с Олли и Эваном по Груневальду. Вот Граузам, настоящий и бескомпромиссный. А вот глаголы с отделяемыми приставками. И Кэт играет с молнией моего худи, и Милош выкладывает ньокки на тарелку. Я могла рассмотреть каждый миг в отдельности из неисчислимого множества мгновений и быть настолько же безучастной при этом, как биолог, учащий препарировать. «Это самка Daphnia magna. Слева кишечник. Темные части – это частично переваренная пища. Справа пищевод, частично суженный. Белая точка под ним – это неоплодотворенная яйцеклетка. Сердце бьется так быстро, что едва сокращается». Прекрасно освещенная, четкая и хорошо разложенная. И все же те мгновения безумия или фуги – как угодно, эти мгновения прятались от меня.

В десять утра я встала с дивана и заварила кофе, который мы с Лейлой пили на балконе. Она тоже не спала. Мы стояли, дрожа и моргая на свет, от дыхания и чашек шел пар. Был ясный холодный октябрьский день. Я поинтересовалась у Лейлы ее планами на грядущую неделю. Мы не обсуждали, чем я займусь в Лондоне, сузив разговор до города, который знали обе. Я уже чувствовала, как между мной и всеми жителями Берлина растет стена. Я больше не была одной из них, не была «берлинкой». Лейла зажгла сигарету. Дым струился. Я перегнулась через перила. С балкона двор был глубоким и мрачным. Было очень тихое воскресное утро.

Через несколько часов я закинула икеевскую сумку на плечо и обняла Лейлу на прощание. Сильных эмоций не было. Мы знали друг друга недостаточно, хотя она понравилась мне, и я бы скучала по той подруге, которой она могла стать, если бы я осталась. Она попросила написать ей, когда прилечу, и связаться, когда вернусь обратно. «Конечно, напишу».

Я дошла до станции Германштрассе. По воскресеньям движение поездов было нерегулярным, и следующий поезд в направлении аэропорта прибывал только через шестнадцать минут. Вопреки моим ожиданиям платформа не была пустой. В киоске продавали кофе и шриппе, безмолвные толпы людей – многие, видимо, после долгой клубной ночи – ждали, отойдя от края платформы. До зуда хотелось написать Милошу. Я все открывала и закрывала мессенджер. Я хотела сказать: «Уже по тебе скучаю, мне очень-очень жаль».

Поезд наконец-то пришел, я вошла вместе с остальными пассажирами, которые возвращались в свои постели. Села, начала рыться в сумке. В минуту паники я была уверена, что забыла паспорт у Лейлы, но нашла его в заднем кармане. Тут до меня дотронулся попрошайка в инвалидной коляске. Он неправильно понял мой жест и, оживившись в лице, протянул руку за мелочью, что-то бормоча, как будто читал заклинание или молился. Ногти его были грязными полукругами, с лысой головы свисали редкие пряди длинных волос.

Я неожиданно для себя протянула ему телефон.

– Вот. Мне он больше не нужен, – сказала я.

– Danke schön, – сказал он, слегка кивая головой. – Спасибо, спасибо вам.

Он сунул его в нагрудный карман, на секунду сквозь тонкую ткань показался загоревшийся дисплей, показались очертания моего фото Темпельхофер-Фельд, затем экран погас, и нищий укатился.

* * *

Садясь в самолет, я внезапно и с ужасом осознала, что забыла забрать велосипед Касс. Я оставила его у отца с дочкой из шпэти перед тем, как меня забрала «Скорая». Теперь я не смогу написать ей или попросить Лейлу его забрать. Я сидела у окна, место 4А. Когда включились двигатели и самолет с мощью взлетел, по мне прошлась волна адреналина. Я схватилась за подлокотник. В голове возник образ первого разбитого окна в квартире Э. Г. Помню, с каким оптимизмом я туда въехала и с какими надеждами. А затем ужас той ночи и бредовое предположение насчет синдрома взрывающейся головы. Но я не выдумываю, я знаю, что первый камень кинула не я. Я знаю, что это сделал сосед снизу, потому что ненавидел меня по каким-то причинам. Я уверена в этом точно так же, как и в том, что Рихард Граузам опасен. Комиссар Фачини это подтвердил. Я правильно его боялась.

А потом я разгромила квартиру Э.Г. и кинула кирпич в окно Касс. Перестала есть и бегала до потери крови и сознания. Жестокость и злость не нашли выхода снаружи, поэтому кипели внутри. Я ходила во сне с токсичными кошмарами собственного производства. Но хотя бы в конце я была протагонистом. Я кинула последний камень.

На соседнем кресле сидел англичанин с мелкими залитыми кровью глазами, который явно решил побороться за право мужчин сидя раздвигать ноги. Когда мы набрали высоту, я пустила в ход противодействие – раскинула ноги и положила руку на подлокотник. Я выпила банку колы без сахара, попыталась дочитать «Волшебную гору», но слишком устала, чтобы сосредоточиться.

С высоты город напоминал кузницу. Миллионы огней были как угасающие искры от молота и наковальни. Я представила, какие люди живут за этими огнями. Стало не по себе от того, какой спектр жизненного опыта мне недоступен. Я никогда не узнаю, каково иметь мужское тело, быть мусульманкой, стать матерью еще до двадцати. Я никогда не стану египтологом, альпинистом или балериной, но мне бы хотелось узнать способ, как можно прожить все эти жизни, словно примерить разную одежду и выбрать наряд себе по душе. Я переживала, что не понимаю, как использовать все замечательные возможности, которые уже у меня есть. Кто-то другой на моем месте прекрасно подчеркнул бы выдающийся нос, обернул в свою пользу желание угождать людям, знал бы, как общаться с моей замечательной семьей, куда направить отличное образование и мою эмпатичную натуру. А я все это тратила впустую. Все это было так сложно и запутанно, проблески мыслей таяли в общей массе света… потому что, пусть я и завидовала другим, мне было жаль их, ведь они никогда не узнают, каково это – быть мной.

Благодарности

Благодарности

С любовью дорогим друзьям и первым читателям этой книги: Ноа Амсон, Ниру Ферберу, Рене Флэнаган, Сесили Убер, Дине Кадум, Зои Райх-Авилес, Аллегре Реинальде, Магде Ротко, Дане Саги, Каролине Сидни, Салли Тулаимат, Полю Доману, Бену Уэсту.

Я благодарна тем, кто приютил меня в Берлине: Эду Лемонду, Майклу Шамаи, Моне Фогель, Марио Фёлькеру, дому Фербер-Кедан, Weserland и Amerika-Gedenkbibliothek (Американской мемориальной библиотеке). Спасибо моим ангелам-хранителям: Бриджит Боуэн, Марине Кантакусино, Луизе Кардуэлл, Аурее Карпентер, Филиппу Коннору, Эмме Фергюсон, Молли Мелой, Люси Вадхэм, Элизабет Вадхэм.

Мне странно, что на обложке этой книги стоит только мое имя. Столько деталей, которыми я горжусь в «Берлине», стали совместным вкладом женщин, которые с готовностью вложили свое время, силы и уверенность в этот труд. Обложки книг должны больше походить на титры к фильмам и перечислять всех, кто вложил в книгу свои душу и сердце.

Так что представьте, что рядом с моим именем идут эти: Катерина Кардуэлл, моя мама, отложившая все свои дела, чтобы сделать меня как человека и как писателя лучше. Шарлотта Сеймур, мой агент, предоставившая мне эту возможность и оказавшая поддержку на всех этапах работы. Элис Юэлл, мой британский редактор, руководившая мной и привнесшая крутые креативные идеи. Джеремайя Ортом, мой американский редактор, которая многому меня научила и всегда с готовностью уделяла мне внимание и давала совет.

С любовью моей семье: Катерине, Оливье, Леону и Боббо, – они всегда были моими самыми преданными фанатами.