Фрукт, сервиз, мораль, суп, фиаско, принц, корреспонденция, апогей, имидж, том, субпродукты, голкипер, гувернантка, шофёр… Как вам эти слова? Испытываете ли вы к ним неприязнь? Думаю, что большинство ответит отрицательно. Но тем не менее именно против этих слов в разные эпохи восставали не самые последние люди своего времени.

Не стоит забывать, что слова просто так в языке не появляются. Для этого должны быть веские причины, благоприятная почва и удачное время. Например, очень активно заимствовались слова в начале XVIII века. И в этом нет ничего странного — ведь именно тогда Пётр Первый прорубил окно в Европу, через которое и хлынули, помимо всего прочего, и новые языковые единицы.

Мало кто обращает внимание на то, что не все слова той эпохи остались в языке. Например, изобретатель так и не стал инвентором, а жребий — лосом. Зато академия, бассейн, флот, матрос, флаг, алгебра, генерал, аренда, глобус и т. п. прижились настолько, что их чужеродность сейчас совсем не ощущается, — они кажутся своими до мозга костей. А вот респект, тот самый, который верный спутник уважухи, я уверена, многие считают недавно появившимся в языке. Однако это не так! Всё тот же Пётр Первый в 1720 году в «Генеральном регламенте» писал: «…надлежит… учрежденному их президенту всякое достойное почтение и респект, и послушание чинить…». Эта цитата, кстати, из главы «О респекте надлежащем президентам» — опять респект! И самое интересное, что в конце документа есть пояснения под названием «Толкование иностранных речей, которые в сем регламенте», где можно встретить вот такой перевод с русского на русский: прерогативы — преимущества, публичные — всенародные, приватные — особые, резоны — рассуждения, резолюция — решение, баллотировать — избирать, дирекция — управление, инструкции — наказы, ну и, конечно, респект — почтение. Все слова, и русские, и заимствованные, хорошо нам знакомы, согласитесь! А что касается респекта, то в последующие триста лет он встречался в разной литературе крайне редко, а вот его родственник — прилагательное респектабельный — полюбился больше. Зато сейчас респект появляется чаще, чем хотелось бы, а новую жизнь ему подарило шуточное выражение «респект и уважуха».

Русский поэт и драматург Александр Петрович Сумароков, живший в XVIII веке, считал так: «Восприятие чужих слов, а особливо без необходимости, есть не обогащение, но порча языка». Исключение он делал только для греческих слов, а вот заимствованиям из немецкого, французского, татарского доставалось по полной программе. Сумароков недоумевал: какая нужда говорить фрукты вместо плоды, принц вместо князь, гувернантка вместо мамка, сервиз вместо прибор, суп вместо похлёбка, том вместо часть книги, корреспонденция вместо переписка, деликатно вместо нежно? А сейчас все эти слова мы употребляем легко и непринуждённо! Более того, русские аналоги, которые предлагает Сумароков, уже иногда не являются синонимами. Плод — это не всегда фрукт, не любой суп можно назвать похлёбкой, а мамка сейчас имеет несколько значений, и только одно из них отдалённо напоминает гувернантку.

Однако были и другие примеры, в которых Сумароков пророчески отвергает слова, которые действительно потом не прижились, «отвалились». В какой игре нужен атут? Как правильно заниматься эдюкациеи? Почему не уважали аманту? Какую тему лучше выбрать для бонсана? Эти слова не дошли до нас, они так и остались в XVIII веке, а их толкование мы находим в яростных протестах Сумарокова. Бонсан уже давно перестало значить рассуждение, иностранную эдюкацию вытеснило русское воспитание, на запрос «что такое атут» интернет вместо козыря выдаёт Аксубаевский техникум универсальных технологий, да и аманту (любовницу) уже мало кто помнит: в словаре это слово значится как устаревшее, хотя иногда кое-где ещё можно встретить маскулятив амант, означающий любовник.

Более знаменитый современник Сумарокова Михаил Васильевич Ломоносов при создании русской научной терминологии старался использовать только русские и славянские слова, так как считал, что таким образом «отвратятся дикие и странные слова нелепости, входящие к нам из чужих языков». Так с его помощью в русском языке стал популярен кислород вместо оксигена, а также появились такие понятия, как кислота, вещество, равновесие, преломление.

В прошлые эпохи боролись с иностранщиной не только в научных и публицистических работах. Поэты и писатели в своём литературном творчестве тоже высмеивали пристрастие к заимствованиям, обыгрывая разные необычные ситуации, чаще комедийные.

Вот отрывок из пьесы Александра Островского «Свои собаки грызутся, чужая не приставай»:

Бальзаминова. Вот что, Миша, есть такие французские слова, очень похожие на русские: я их много знаю, ты бы хоть их заучил когда, на досуге. Послушаешь иногда на именинах или где на свадьбе, как молодые кавалеры с барышнями разговаривают — просто прелесть слушать. Бальзаминов. Какие же это слова, маменька? Ведь как знать, может быть, они мне и на пользу пойдут. Бальзаминова. Разумеется, на пользу. Вот слушай! Ты всё говоришь: «Я гулять пойду!» Это, Миша, нехорошо. Лучше скажи: «Я хочу проминаж сделать!» Бальзаминов. Да-с, маменька, это лучше. Это вы правду говорите! Проминаж лучше. Бальзаминова. Про кого дурно говорят, это — мараль. Бальзаминов. Это я знаю-с. Бальзаминова. Коль человек или вещь какая-нибудь не стоит внимания, ничтожная какая-нибудь, — как про неё сказать? Дрянь? Это как-то неловко. Лучше сказать по-французски: «Гольтепа!» Бальзаминов. Гольтепа. Да, это хорошо. Бальзаминова. А вот если кто заважничает, очень возмечтает о себе, и вдруг ему форс-то собьют, — это «асаже» называется. Бальзаминов. Я этого, маменька, не знал, а это слово хорошее. «Асаже, асаже…»

Бальзаминова. Вот что, Миша, есть такие французские слова, очень похожие на русские: я их много знаю, ты бы хоть их заучил когда, на досуге. Послушаешь иногда на именинах или где на свадьбе, как молодые кавалеры с барышнями разговаривают — просто прелесть слушать.

Бальзаминов. Какие же это слова, маменька? Ведь как знать, может быть, они мне и на пользу пойдут.

Бальзаминова. Разумеется, на пользу. Вот слушай! Ты всё говоришь: «Я гулять пойду!» Это, Миша, нехорошо. Лучше скажи: «Я хочу проминаж сделать!»

Бальзаминов. Да-с, маменька, это лучше. Это вы правду говорите! Проминаж лучше.

Бальзаминова. Про кого дурно говорят, это — мараль.

Бальзаминов. Это я знаю-с.

Бальзаминова. Коль человек или вещь какая-нибудь не стоит внимания, ничтожная какая-нибудь, — как про неё сказать? Дрянь? Это как-то неловко. Лучше сказать по-французски: «Гольтепа!»

Бальзаминов. Гольтепа. Да, это хорошо.

Бальзаминова. А вот если кто заважничает, очень возмечтает о себе, и вдруг ему форс-то собьют, — это «асаже» называется.

Бальзаминов. Я этого, маменька, не знал, а это слово хорошее. «Асаже, асаже…»

В отрывке очень много интересного. Автор обращает наше внимание на несколько модных в то время слов. Проминаж — это исковерканный променад, который потом вошёл в язык в значении прогулка. Мараль — что-то позорное, оскорбительное, а, используя «А» в первом слоге, автор иронизирует и как бы намекает на смешение иностранного слова мораль с русским глаголом марать. Эти существительные в языке прижились, но с другой орфографией, разумеется. А остальные якобы модные иностранные слова из этого отрывка оказались с подвохом. Асаже — слово придуманное, образованное от глагола осаживать, но во французской манере. Кроме того, героиня пьесы по своей необразованности в этот список галлицизмов записала и слово гольтепа. Но оно только звучит как бы по-французски, так как ударение ставится на последний слог, а на самом деле имеет русское происхождение и означает голытьба, беднота, более того, считается просторечным, бранным.

Про такие случаи даже Виссарион Григорьевич Белинский говорил, что «употреблять иностранное слово, когда есть равносильное ему русское слово, — значит оскорблять и здравый смысл, и здравый вкус». Хотя сам критик был руками и ногами за заимствования, особенно в научной сфере, и весьма сожалел, что такие слова, как шанс, атрибут, концепция, ассоциация, долго приживаются в языке. В то же время Белинский признавал, что бывает и такое, когда русские слова кажутся чужими, а иностранные — своими. Например, архитектор и кучер уже тогда, в XIX веке, были людям ближе, чем зодчий и возница.