Удивительно, но в список литераторов, высмеивающих заимствования, попал и Владимир Маяковский — новатор, реформатор, экспериментатор, который сам делал с языком всё что хотел. Тем не менее именно Маяковский в 1923 году выступил против засорения газет такими словами, как апогей и фиаско.

О «фиасках», «апогеях» и других неведомых вещах

В конце своего стихотворения Маяковский делает вывод: «…то, что годится для иностранного словаря, газете — не гоже». Поэт мастерски разбивает эти два слова в пух и прах, и даже в самом заголовке для усиления впечатления сознательно склоняет несклоняемое. Не это ли та самая война, о которой говорил вождь революции Владимир Ильич Ленин в заметке «Об очистке русского языка»: «Русский язык мы портим. Иностранные слова употребляем без надобности. Употребляем их неправильно. Не пора ли объявить войну коверканью русского языка?»

Эту «войну» продолжил писатель Борис Тимофеев, и, забегая вперёд, без прискорбия отмечу, что проиграл. Именно он в середине прошлого века удивлялся, зачем использовать глаголы пролонгировать, лидировать, лимитировать, репродуцировать, превалировать, если есть русские слова продлевать, возглавлять, ограничивать, воспроизводить и преобладать. Но больше всего Тимофеев негодовал по поводу употребления слова субпродукты вместо требухи. А что мы имеем сейчас? Все глаголы в языке остались, причём русские варианты более популярны в разговорной речи, а иностранные чаще используются в деловом стиле общения. Зато заграничное слово субпродукты основательно прописались во всех стилях речи, а родная требуха употребляется крайне редко, может быть, оттого что слово звучит несолидно, напоминает чепуху какую-то.

В наши дни клеймить заимствования продолжил автор статьи «Гастарбайтеры языка» Вадим Глаголев. Он сравнил иностранные слова с пакостью, которую дети тащат в рот: «Часто нахальный чужак лезет на место, у которого есть законный, живой и здоровый владелец». Больше всего Глаголеву обидно за слово образ, которое незаслуженно выместил имидж. Пожалуй, соглашусь. Образ — очень красивое, нежное, родное слово, а имидж со своим иностранным ДЖ на конце так не воспринимается. Но это уже дело вкуса…

Кстати, Глаголев считает, что в криминальной сфере всё наоборот: «Рэкетир звучит куда благопристойнее вымогателя, киллер явно профессиональнее убийцы (а тем более мокрушника), и даже давно обрусевший бандит серьёзнее и солиднее исконного разбойника, которому в утешение осталась только его роль в фольклоре».

Подводя итоги этой главы, хочется проанализировать результаты многовековой борьбы с иностранщиной в языке. Что же стало с заимствованиями? Их судьба сложилась по-разному. Я выделила четыре группы иностранных слов, существующих или существовавших ранее в русском языке.

1. Пришли и ушли — в своё время были модными, но не выдержали конкуренции с русскими аналогами, а мода на них прошла (эдиция — издание, антишамбера — прихожая, еложь — похвала).

2. Остались в языке, но употребляются в определённой сфере, а русские аналоги отстояли своё право быть общеупотребительными (амнистия — прощение, депрессия — уныние, пассия — страсть).

3. Остались в языке, потеснив при этом русские аналоги (валет — хлап, анкета — вопросник, парикмахер — брадобреи).

4. Остались в языке и прекрасно сосуществуют со своими русскими «братьями» на правах синонимов (орфография — правописание, шофёр — водитель, оригинальность — самобытность, киллер — убийца, голкипер — вратарь).

С первыми тремя группами слов всё понятно: заимствования либо были отвергнуты, либо нашли своё место. Самой подозрительной группой, на мой взгляд, является четвёртая. Почему эти слова всё-таки живут рядом? Почему одно из них не уходит в другую сферу, не устаревает, не исчезает из языка? У меня два ответа на этот вопрос. Во-первых, может быть, ещё не время, но позже это произойдёт. Во-вторых, эти синонимы всё-таки отличаются оттенками значений, стилистической окраской, совместимостью с другими словами, то есть они не всегда взаимозаменяемы. Не каждый убийца — киллер, а водителя троллейбуса, например, вряд ли язык повернётся назвать шофёром.

А более современные пары, такие как тьютор и наставник, тинейджер и подросток, менеджер по клинингу и уборщик, пока нельзя назвать равнозначными синонимами, но, возможно, у них всё впереди…

В этой книге нам ещё предстоит более подробный разговор о новейших заимствованиях, но немного позже.

Оттенок пятый Удивительный русский

Оттенок пятый

Удивительный русский

Нам дан во владение самый богатый, меткий, могучий и поистине волшебный русский язык.

Чтобы немного отдохнуть от сложных новых и старых слов, от заимствований и борьбы с ними, мне хотелось бы рассказать кое-что об удивительном русском языке. А удивительный наш язык потому, что в нём много разных чудес, невероятных поворотов, от которых просто мурашки по телу и о которых очень хочется рассказать.

Начнём с самого забавного, на мой взгляд, явления. С ним у меня связано несколько смешных историй из жизни, но об этом чуть позже.

Итак, встречайте — КВАЗИОМОНИМЫ! Первая часть термина «квази» в латинском языке означает «будто», а в составе сложного слова «квази» можно перевести как «ложный, ненастоящий». То есть квазиомонимы — это ненастоящие омонимы, ведь в них один звук (а иногда несколько) не совпадает. Такие слова очень похожи друг на друга, они близки по звуковому и буквенному составу, но значения у них, естественно, разные: лист — лиса, дом — том, ветка — сетка, стол — стог.

Квазиомонимы легли в основу метаграмм, составление которых — одно из самых увлекательных занятий. Метаграммы — это цепочки слов, в которых в каждом новом слове заменяется только одна буква. Эти цепочки могут быть очень длинными: галка — балка — палка — полка — порка — корка — кошка —… (продолжить можете сами). Метаграммы использовал ещё Льюис Кэрролл в сказке «Алиса в Стране чудес». Например, главная героиня с помощью метаграммы мысленно превращала кошку в крысу, а крысу в летучую мышь: cat — rat — bat. В русском языке что-то подобное тоже возможно: кошка — мошка — мышка — мушка.

Чаще в метаграммах встречаются короткие слова, состоящие из трёх — четырёх — пяти букв. Но попадаются и более длинные варианты: болото — долото — золото; горничная — горчичная, рекламировать — декламировать — декларировать. Иногда в метаграммах пытаются получить из одного животного другое, ведь так интереснее! Самой популярной метаграммой считается цепочка, которая делает из мухи слона: в 16 ходов, в 11, а есть даже семиходовка, но слова в ней редкие, незнакомые. Всё это словотворчество легко найти в интернете, я же приведу примеры попроще:

1. Из зайки за 4 хода получаем киску, а потом ещё через два хода кошку: зайка — майка — маска — миска — киска — кишка — кошка.

2. Из того же зайки за 4 хода получаем белку: зайка — гайка — галка — балка — белка.

Игры играми, но от квазиомонимов можно и пострадать. Наверное, у каждого человека в России есть знакомая по имени Юля. Скорее всего, некоторые хоть разочек что-то писали этой самой Юле и обращались к ней по имени. Ну и, конечно, бывало, что пальцы случайно попадали не на ту букву. А теперь посмотрите внимательно на клавиатуру, и вы увидите слева от Ю коварную Б, которая может образовать весьма неприличный квазиомоним. Все мои знакомые Юли, с которыми я обсуждала эту тему, признались, что уже привыкли к нецензурному обращению и относятся к таким ситуациям с юмором.

Должна признаться: от меня однажды пострадала не только Юля, но и Надя. Я решила обратиться к своей ученице ласково — хотела как лучше, а получилось как всегда! Но здесь уже проклятая автозамена подвела: моя Надюшка внезапно превратилась в гадюшник. Вот вам ещё одна неприличная пара квазиомонимов.

А теперь, внимание — мой главный «квазио-монимический» позор! Однажды руководитель написал мне в скайпе, чтобы я принесла ему какие-то старые документы. Я ответила: «Надо поискать». На что мне начальник пишет: «А зачем мне эти интимные подробности?» Я в недоумении… Перечитываю своё послание и вижу, что в слове «поискать» третья и четвёртая буквы поменялись местами… Позорище! Но реакция босса порадовала, и в этот момент я поняла, что с начальником мне повезло!

А ещё мне повезло с друзьями. На многих из них я проверяла свои методики — насколько может быть интересен тот или иной факт, связанный с русским языком. И я выяснила, что самое убойное явление, которое производит стабильно шокирующее впечатление на собеседников, это ЭНАНТИОСЕМИЯ. Плюсов у него несколько. Во-первых, слово звучит убедительно, весомо, мощно. Во-вторых, само явление завораживает: человеку неподготовленному кажется, что такого не может быть никогда! В-третьих, народ сразу кидается на поиски примеров.