«Папа! – кричит Чиж. – Папа!» Но звука нет. Сэди, стоя рядом, плачет.

И папа, будто услышав его безмолвный крик, бросается к ним, обнимает обоих.

Герцогиня не находила себе места в своем роскошном особняке, пока ждала Маргарет, – весь вечер, до глубокой ночи. Возвращайся, как только поймешь, что тебя засекли. Не жди. Беги, чтобы успеть улизнуть от них. Не тяни до последнего, вечно тебя заносит. И Маргарет согласилась.

Но когда она начала говорить, то уже не могла остановиться – даже когда прошло время, о котором они с Доми договорились, даже когда перешла все пределы разумного, а потом и неразумного. Когда стало ясно, что Маргарет не придет, что случилась беда, самый темный час ночи уже миновал, и Доми села за руль и отправилась в Бруклин. Голос Маргарет к тому времени почти умолк – полиция, смыкаясь вокруг нее кольцом, находила и крушила приемники один за другим, – но в четвертом часу утра, когда Доми переехала через мост, он послышался снова – голос подруги, еще громче, отчетливей, из устройств, которые пропустили или еще не нашли, как будто чем она ближе, тем слышней ее слова. От имени тех, кто за себя говорить не мог; голос ее, то печальный, то гневный, то нежный, стал голосом тысяч людей.

Но за несколько кварталов до места стало ясно: что-то случилось. Вдруг наступила мертвая тишина. Дороги, начиная от Флашинг-авеню, были перекрыты, даже до парка Форт-Грин Доми не смогла доехать. Весь район окружили полицейские машины, без сирен, но с мигалками, и Доми развернулась и переулками поехала домой. Она знала, зачем они здесь, и поняла: то, что искали, они уже нашли. И все равно надеялась, поглядывала на телефон: вдруг вспыхнет экран, вдруг позвонит Маргарет, откуда угодно, неважно откуда, и скажет, что все хорошо.

Когда телефон наконец зазвонил, было уже в разгаре утро, и Доми ждала этого звонка, была к нему готова. Да, дом принадлежит ей – а что там нашли? Нет, полная неожиданность, и она в ужасе, как и можно догадаться. Нет, совершенно непонятно как… а хотя минутку, сзади там есть панель с кодом – должно быть, эта женщина как-то ухитрилась открыть и попасть в дом. Так чем она там занималась? Кошмар, просто нет слов. Нет, сама она туда никогда не заходит; отец купил этот дом во время Кризиса, хотел сделать ремонт, но руки так и не дошли, а потом он умер, и дом с тех пор пустует. Потому этот дом для нее печальное место, ее туда никогда не тянуло, однако продавать она пока не готова. Клод Херцог, так его звали, – да, компания носит его имя; да, семейное дело. Да, конечно, надо подумать о безопасности – сигнализацию поставить, охрану нанять. Время сейчас неспокойное, лучше перестраховаться. Пусть сообщат, когда полиция закончит там дела, хорошо?.. Спасибо за доброту; спасибо за вашу работу, за то, что поддерживаете порядок, – о, кстати, давно хотела сделать пожертвование в пользу сотрудников полиции. Нет-нет, это вам спасибо.

Тем временем она искала. Маргарет ей мало что рассказала, но даже это немногое пригодилось. Просто удивительно, сколько всего можно выяснить по одному лишь имени, если знаешь, у кого спрашивать. Итан Гарднер. Имя привело ее в Гарвард, оттуда – к списку сотрудников библиотеки, и вскоре она узнала то, что нужно: адрес в Кембридже, в студгородке. Без телефона, но звонить она бы и не стала, слишком рискованно. Дорога до Бостона заняла почти пять часов – час пик, пробки у въезда в Стамфорд, в Нью-Хейвен, в Провиденс. До Кембриджа она добралась в пятом часу, въехала на стоянку возле общежития и стала ждать. Может быть, они разминулись, или пятница у него нерабочий день, или он вообще сюда не переезжал, или она заблудилась и все это зря. Она уже готова была сдаться. Но наконец, в начале девятого, он появился – чуть старше, и седины чуть прибавилось, но по большому счету не очень-то изменился. Даже одет так же: вельветовая куртка, голубая рубашка, заправленная в брюки. В те времена она не понимала, что Маргарет в нем нашла, зато сейчас поняла – разглядела в нем мягкость, обещание нежности.

Когда он с ней поравнялся, Доми вышла из машины.

Окликнула: Итан! – и он обернулся, вздрогнул. Опешил. Вгляделся в ее лицо, ища знакомые черты.

Я Доми, сказала она и сразу поняла: узнал. Я приехала из-за Маргарет, продолжала она и, не дав ему вставить хоть слово, добавила: и из-за Чижа.

В тот понедельник он вернулся с работы в пустую квартиру – и у него сердце замерло. Ну вот, свершилось, подумал он с ужасом, Чижа все-таки забрали, несмотря ни на что. Ной, звал он, включая всюду свет – в гостиной, в спальне, кружа по квартире, словно не ребенка ищет, а забытые ключи. И далеко не сразу увидел на столе записку, рисунок, клочок бумаги со словом «Нью-Йорк». Даже через столько лет он узнал ее почерк – быстрый, летящий, уверенный – и все понял.

О том, чтобы позвонить в полицию, и речи быть не могло: как только начнут искать, сразу обнаружат связь с Маргарет, станут копаться в ее досье, радуясь, что нашли повод, и заведут досье и на Чижа. Можно поехать в Нью-Йорк, но что дальше? Оставалось только ждать. Если Чиж найдет Маргарет, уверял он себя, они выйдут на связь. Он не позволял себе думать: а если нет?

Во вторник с утра он позвонил в школу и сказал, что Чиж заболел; отпросился с работы, тоже сказавшись больным. Если Чиж вернется, он будет ждать дома. Весь день он ходил взад-вперед по квартире, брал с полок словари, ставил на место. Снова и снова разглядывал рисунок Маргарет: кошки, дверца. Что увидел в нем Чиж? Про обед он начисто забыл. Где сейчас Чиж? Нашел он Маргарет? А если нет?.. В ту ночь ему привиделось в полусне, будто он в своей старой квартире с Маргарет и Кризис еще не утих. Утром он проснулся один, осовелый, разбитый, на двухэтажной кровати, где место Чижа пустовало, и опять позвонил в школу и на работу, сказал, что оба еще болеют. Обессилевший, он то и дело задремывал; несколько раз ему чудился голос Чижа, но никого рядом не было.

В пятницу он пошел на работу: все отгулы он уже истратил. В библиотеке машинально обходил с тележкой ряд за рядом, аккуратно расставляя по местам книги. Его смена закончилась, а он уходить не спешил, не хотел возвращаться в пустую квартиру. Отправился в юго-западный сектор уровня Д, стал рыться на полках и наконец нашел: тонкая книжица, на обложке нарисованы кошка и мальчик, чем-то похожий на Чижа.

Оказалось, эта версия сказки отличается от версии Маргарет. Здесь семья не могла прокормить всех детей, и мальчика отдали в учение к монахам, и дом был не дом, а храм. Наверное, Маргарет что-то забыла или нарочно изменила. Или, думал он, просто есть разные варианты сказки. Что такого увидели в ней Маргарет и Чиж, а он – нет? До закрытия библиотеки снова и снова перечитывал он сказку, ища в ней ключ к разгадке, ответ, где искать родных. Но книга ни о чем ему не говорила.

Эти мысли не отпускали его в темноте по дороге домой. Какой бы ни таился там смысл, он не в словах, а в чем-то другом, – и тут из машины вышла Доми, окликнула его.

Глухой ночью они поехали обратно через Коннектикут: поток машин на дороге иссяк, все сидели по домам, за задернутыми шторами. Кое-где уже гасли фонари, а машина Доми скользила по шоссе как по маслу. Они летели сквозь тьму в пузырьке света от фар, и зачастую на многие мили им не попадалось ни одной встречной машины. Мир будто опустел, обезлюдел. Итан молчал, и Доми, чтобы не сидеть в тишине, болтала без умолку. Все самое важное она ему уже успела выложить: и про Чижа, и про дом, и про план, и куда они едут. Покончив с самым срочным, Доми невольно возвращалась к мелочам. Как выглядела Маргарет, когда они увиделись спустя столько лет. По всему было видно, говорила Доми, что ей счастливо с тобой жилось. По глазам можно было прочесть, как жаль ей все это терять.

Она рассказала Итану как можно подробнее про все: про записные книжки Маргарет, про ее скитания из семьи в семью, и картина вставала у него перед глазами – карта странствий, испещренная следами, точно стежками, словно она пыталась сшить что-то разорванное в клочья.

Слышал бы ты, повторяла Доми, видел бы ты… ее голос будто…

Доми махнула рукой, и машину слегка вынесло за желтую линию разметки.

Ее голос будто струился из воздуха. Отовсюду. И люди стояли, слушали. Смотрю в окно и вижу: стоят. Как истуканы. Всех она обратила в камень.

С той лишь разницей, подумала Доми – но вслух не сказала, не могла себя заставить, – с той лишь разницей, что некоторые из этих каменных изваяний плакали. Маргарет держала это в уме, даже когда засуетилась полиция, отыскала приемники и растоптала, даже когда разогнали толпу, даже когда из окна стал виден лишь пустой тротуар с обрывками проводов и осколками пластика. А те, кто здесь стоял только что, смахнули слезы и вернулись к привычной жизни, но слезы было не отменить – и Доми уверяла себя, что это важно, что это многое значит.

Но Итану этого говорить не стала, а сказала: славный он мальчик, Чиж. Хороший паренек.

И, помолчав, добавила: так похож на нее, на вас обоих.

Так и есть, отозвался Итан, и оба снова замолчали, а за окном неслась навстречу подсвеченная фарами дорога.

Было как в Помпеях, скажет потом очевидец. Все просто застыли на месте. Стоишь, а этот голос льется на тебя лавой, неся и гибель, и вечность.