Она мне рассказывала, говорит Сэди, про то, что они с твоей мамой видели в Кризис. Что делали – и чего не сделали. И что сделали бы по-другому. А помнишь тот день, когда ты пришел? – добавляет она с гордостью. Это я ей подсказала, какие тебе задавать вопросы. Она пришла ко мне наверх и говорит: о чем бы ты спросила, чтобы убедиться, что перед тобой Чиж, а не самозванец? А я ей: спросите про велосипед. Про хлопья на завтрак, про школьный обед.

Ты знаешь, спрашивает Чиж, чем занята моя мама?

Сэди отвечает не сразу.

Доми мне не объясняла, признается она. Твоя мама заходила несколько раз, обсудить планы. Я подслушивала, добавляет она хитро. Но почти ничего не смогла разобрать.

Они вместе прикидывают. По их подсчетам, Маргарет разбросала тысячи крышечек, по всему городу. Дома у Герцогини Сэди просматривала газеты, следила за новостями по телевизору и в интернете – никаких подозрительных устройств, спрятанных в крышечках от бутылок, никто не находил. Все спокойно – по крайней мере, в городе. Если они что-то готовили, то пока не осуществили. Неделю за неделей оно зрело, неотвратимо, словно натягивалась пружина.

Что-то будет! – говорит Сэди.

Еще бы, вторит Чиж. Мама ничего не делает наполовину.

И Доми, по-моему, тоже.

Их взгляды встречаются.

Чиж, говорит Сэди, я точно знаю, после этого все переменится. После того, что они затеяли.

Они умолкают, пытаясь представить, какая жизнь настанет. Чиж вскакивает, кипя от нетерпения, ищет, куда выплеснуть избыток чувств.

Пойдем к воде, предлагает он.

Они шагают по тропинке к краю леса, и вот она, бухточка, – искрится на солнце, синеет до самого горизонта. Чиж подбирает камешек и кидает подальше в море. Плюх! – и вода заглатывает камешек залпом, и от него расходятся круги, бегут к берегу, к ногам Чижа. Правду говорила Герцогиня – куда ни глянь, никого, ни признака человеческого жилья, только серебряная гладь бухты, а со всех сторон густые деревья. С высоты, должно быть, кажется, будто это великан ткнул пальцем прямо у воды, и получилось отличное место для домика.

Никогда еще Чиж не был так далеко от людей. Сколько он себя помнит, рядом были люди – присматривались, прислушивались. Даже если их не видно, все равно знаешь, что они тут – за окном, за стеной, за углом. А здесь никого, и он, Чиж, чувствует себя гигантом. Вдруг Сэди ахает, и он тоже, спугнув с соседнего дерева стаю воробьев, – и вот оба уже бегут, визжат, месят ногами гальку, гоняют белок, пугают бархатистых бурундуков, что прячутся под корнями деревьев. Когда Чиж и Сэди, счастливые, падают без сил на песок, звенящая тишина, что обступает их, кажется им громче собственных голосов. В этот миг они и думать забыли о родителях. Они просто дети, за игрой.

Давай зайдем в воду, предлагает Сэди. По щиколотку, и все.

Сняв кроссовки, носки и закатав по колено джинсы, оба заходят в воду, и от их ног разбегаются небольшие мутные круги. Вода ледяная, но они не замечают холода. Здесь полно деревьев, есть где полазить, – не чахлые кустики вокруг школьной площадки, что пробиваются сквозь асфальт, а настоящие, высоченные деревья, даже Сэди не рискнула бы долезть до вершины.

Весь день они подмечают то одно, то другое: вот листок клевера, а на нем светлый узор, будто кто-то вывел тонкой кистью галочки. Вот семейка грибов с ярко-рыжими шляпками; вот нежные зеленоватые лишайники, прилегают к стволу дерева плотно, словно рыбья чешуя. Вот стройная молодая березка с такой густой кроной, что клонится к земле, согнулась почти в дугу, но живет, растет вопреки всему, тянет к свету зубчатые зеленые листья. Октябрь на исходе, скоро зима, а в лесу жизнь не замирает.

Близится вечер, но тут Сэди вскрикивает, и Чиж, подбежав, едва успевает увидеть, как по песку семенит маленький краб величиной с монету. Приглядевшись, Чиж замечает их всюду – они тут и там, даже не особо прячутся. Он не присматривался до сих пор, вот и не замечал. Чиж и Сэди пробуют ловить крабов – гоняются за ними по берегу, пытаются сгрести их в ладони, один даже хватает Сэди крохотными клешнями за палец, но в руки они не даются – прячутся в песчаные норки, меж камней, исчезают в воде.

Нужна куриная ножка, заявляет Сэди со знанием дела. И опускается на корточки. Без нее никак. На нее ловятся большие крабы, куда крупнее этих.

Она умолкает.

Мама однажды летом взяла меня с собой ловить крабов, продолжает Сэди после паузы. Привязываешь к леске куриную ногу, закидываешь в воду, а когда краб клюнет, тянешь леску на себя, по чуть-чуть, вытаскиваешь краба – и в сачок.

Чиж представляет, будто его родители, шлепая по мелководью, учат его ловить крабов. Оба смеются, как в прежние времена. Тянут леску с тяжелым уловом. Вдруг он спохватывается: сколько сейчас времени, чем занята мама, начала ли уже задуманное? В синем небе ни облака, но Чиж все равно вглядывается, крутит головой – не принесет ли ветром со стороны города клубы дыма.

Разве крабы курицу едят? – спрашивает он, отогнав непрошеные мысли, и Сэди кивает: они всеядные.

Мама мне рассказывала, продолжает Сэди, перекатываясь с пятки на носок, про то, что бывает в тех краях, где она росла. Примерно раз в год, ночью, много-много крабов выползает на сушу. То ли приливы-отливы на них действуют, то ли фаза луны, то ли что-то другое. Называется это «праздник». Встаешь среди ночи, идешь к морю, а их у берега тьма-тьмущая. Так и ползают, хоть голыми руками их собирай и таскай ведрами. Люди их грузовиками возили. Мама и вся ее родня – дядья, тетки, двоюродные братья-сестры – ловили крабов. А потом разводили большой костер, готовили крабов и пировали ночь напролет, прямо на пляже.

Ого! – удивляется Чиж.

Мама рассказывала, что в детстве летом каждую ночь ложилась спать в купальнике и долго лежала в темноте с открытыми глазами, ждала «праздника».

Сэди, задумавшись, смотрит куда-то вдаль.

Мама говорила: когда-нибудь летом съездим туда, познакомишься со всей родней. Но мы так и не выбрались.

В вышине медленно кружит ястреб.

Мы ее найдем, говорит Чиж. Моя мама, Доми – они ее точно найдут.

Они давно уже ищут, отвечает Сэди. Не знаю, можно ли ее вообще найти.

Чиж озадачен: впервые на его памяти голос ее звучит так неуверенно.

Если можно найти, отвечает Чиж без колебаний, – значит, точно найдут. Мама, думает он, слов на ветер не бросает.

После того, что твоя мама затеяла, говорит Сэди, все станет по-другому.

И с небольшой запинкой продолжает: то есть должно стать по-другому. Да?

Эта ее заминка не дает Чижу покоя, словно заноза. Сэди смотрит вдаль, на горизонт, в глазах ее стоят слезы, блестят, как стекло, в теплом свете предвечернего солнца. У него тоже щиплет глаза. Он вспоминает все, что ему рассказала мама, и как оберегал его папа все эти годы. Старика в пиццерии, прохожего в общественном саду. Женщину с собачкой. Родителей Сэди, маминых родителей. Родителей отца, которые исчезли из их жизни, встревоженную миссис Поллард за компьютером, плевок Ди-Джея Пирса под ногами. Все, что нужно изменить, кажется огромным, неподъемным.

Слушай, предлагает Чиж, давай огонь разведем.

Сработало: удалось вернуть Сэди из мира мечты в настоящее. Прямо здесь? – спрашивает она.

В камине, отвечает Чиж. Крабов не запечем, так хотя бы огонь разожжем.

Вдвоем они складывают поленья. Небольшое, нужное дело. Меня папа учил, говорит Сэди, в детстве он был бойскаутом. И много всего умел полезного – узлы вязать, находить по звездам, где север. Дрова складывают домиком, вот так. Сухую траву, на нее хворост, а сверху поленья.

Чиж краснеет. Отец никогда его не учил ничему практическому, вроде этого. Как в сказке про трех поросят, говорит он. Сэди хохочет, и Чижа переполняет странная гордость. Приятно, когда удается кого-то рассмешить.

Готово! – Сэди чиркает спичкой.

Сухая трава занимается сразу, следом вспыхивает теплым оранжевым пламенем хворост. А потом все заваливается и тухнет. Тьфу ты, выдыхает Сэди. И сгребает остатки в сторону палкой. Давай еще раз.

Они опять складывают дрова домиком. Чиж оглядывается в поисках растопки – возле камина кипа газет. Берет верхнюю, начинает комкать и замирает: смотри!

Газета почти пятнадцатилетней давности. Самый разгар Кризиса. «ШЕСТОЙ ДЕНЬ БЕСПОРЯДКОВ В СТОЛИЦЕ: 400 АРЕСТОВАННЫХ. УБИТЫ 12 БУНТОВЩИКОВ И 6 ПОЛИЦЕЙСКИХ».

Фото на первой полосе: Вашингтон в огне, бегущая толпа. Гонятся за кем-то? Или убегают? Не понять, просто мчатся со всех ног, не разбирая дороги. Одеты они во все черное – низко надвинутые черные шляпы, черные маски и шарфы, черные ботинки на толстой подошве, – даже не разберешь, демонстранты это или полицейские. На тротуаре – сразу на снимке и не заметишь – лежит мертвая женщина, лица не видно, в волосах запеклась кровь. На заднем плане, на фоне дымно-оранжевого неба, темнеет Монумент Вашингтона, словно грозящий палец.

Чиж обеими руками сминает газету в тугой ком, фотографией внутрь.

Давай еще раз, говорит он.

Затолкав газету в сложенный ими кособокий шалашик, Чиж тянется за спичками.

На этот раз пламя съедает бумагу, превращает ее в пепел, а само ползет вверх. Огненные язычки робко лижут хворост и вот-вот потухнут, и тут Чиж припоминает один папин рассказ – историю одного слова. Он становится на четвереньки, лицом к огню. И, вытянув губы трубочкой, выпускает воздух, нежно-нежно, словно посылает воздушный поцелуй или дует на ушиб, и пламя разгорается, растопка съеживается и, вспыхнув на миг ярчайшим, небывалым оранжевым светом, вновь тускнеет, когда у Чижа кончается воздух. Сэди, пристроившись рядом, тоже дует, и пламя постепенно оживает. Это все равно что смотреть, как разгорается на щеках румянец, как занимается заря на темном небе.