Среди сидевших со мною мне особенно запомнились два епископа, еще довольно молодых, без единой седины в волосах; к сожалению, их имена я забыл. Они были оба в весьма тяжелом состоянии и больше молчали. Я несколько раз пытался заговорить с ними, рассказывал им, что сам только что вернулся из Оптиной, про свои впечатления там, но они были очень неразговорчивы. Потом я уже понял, что я им мог показаться слишком странным своим спокойствием и откровенными разговорами, так что они могли даже подумать, что я был специально к ним подослан... Дня через два их вызвали ночью на допрос — и они больше не вернулись. На следующий день в камеру явился дежурный за их вещами — на нарах лежали их верхние рясы. Это означало, что они были расстреляны в эту ночь. Такие случаи у нас были каждую ночь, так как особых камер для смертников тогда еще не было.

Меня дважды вызывали на ночной допрос. Следователем был совсем молодой и интеллигентный человек; потом я узнал, что это был один из начинающих поэтов-футуристов тех годов. Он со скучающим видом изучал мою записную книжку и расспрашивал обо всех, чьи адреса там имелись: но больше всего он интересовался моими политическими убеждениями и тем, с какими политическими организациями я был связан. Я же утверждал, что никогда не имел никаких связей с партиями, а что имел знакомства только в научных и церковных кругах. Об этом в те первые годы революции еще можно было говорить открыто, так как церковные круги еще не рассматривались как контрреволюционные. Но через два-три года этот взгляд изменился, все церковные деятели стали преследоваться.

Ввиду переполнения ВЧК меня вскоре перевели в Бутырскую тюрьму, где я пробыл около 10 дней. Она была также переполнена, в каждой камере людей было вдвое больше нормы.

Кормили гораздо хуже, чем на Лубянке, почему лица, не получавшие передач, через несколько месяцев едва ходили. Тут я стал получать передачи от своих друзей и, между прочим, в первой же передаче получил от них книгу Нового Завета, которую пропустили без задержек. Впоследствии и эта льгота, принятая во всех странах, была отменена.

Когда меня снова перевезли на Лубянку, то объявили, что я освобождаюсь. На следующий день я получил документы, отобранные вещи: часы, перочинный нож и пр. — и пропуск для выхода из здания ВЧК. С чувством облегчения и благодарности Богу я вышел на Малую Лубянку. Светило сентябрьское солнце. Притихшая и плохо убранная Москва ожидала тяжелой, голодной зимы. Сидевшие со мною передали мне ряд адресов для посещения их родственников. Но один из моих сослуживцев просидел еще два месяца в Бутырках, хотя все другие наши служащие были выпущены. Наконец, уже в ноябре, его выпустили; оказалось, что его имя пропустили в списке освобождаемых...