* * *
Для отца Георгия в центре христианской веры был, безусловно, Христос, и ничто другое: ни человеческие традиции, ни русская культура, которую он знал великолепно и, конечно, безумно любил. Я могу об этом свидетельствовать лично, так как мы были знакомы по институту: в центре всего для него был Христос. Причем не какое-то мифическое прошлое, как часто бывает, увы. Для отца Георгия Христос всегда современен, Он всегда актуален.
«Христианство жгуче современно» – это слова отца Георгия. Христос сегодня. Не в каких-нибудь IV–V веках, времени Отцов Церкви, или еще когда-то в прошлом – нет. Христос сегодня.
На лекции. 1990-е годы
В интервью («Гордон», о Евангелии от Иоанна) журналист говорит: «Читаю Евангелие от Иоанна, и у меня такое ощущение, что это написано несколько позднее. Потому что автор мало рассказывает о событиях, но очень много диалогов, поэтому выделяется автор, и такое ощущение, что это написано все-таки в IV–V веке». И тут отец Георгий реагирует. Он сначала сидит спокойно, но вдруг подается вперед и говорит: «А вы знаете, у меня такое ощущение, что это написано в XXI веке. Даже так: вчера вечером, а еще лучше – сегодня утром!» Вот это – отец Георгий. Христос – сегодня, и Он действительно «жгуче современен». Это, мне кажется, главное, что нам оставил отец Георгий. Конечно, его удивительная эрудиция, его культура, способность сравнивать авторов, настолько далеких друг от друга. Но в центре всего – именно Христос, и Христос сегодня, Христос в моей личной жизни. Вот этим я лично обязан отцу Георгию, потому что это, безусловно, было главное в его жизни.
Алла Калмыкова Отец Георгий Чистяков: «Остаться и разделить»
Алла Калмыкова
Отец Георгий Чистяков: «Остаться и разделить»
Человек умирал. И хотя родные и друзья отказывались признать очевидное, всё чаще он заплывал в неведомую глубь, всё труднее возвращался. Он был в забытьи, когда мы вошли в палату, и, пока священник надевал поручи и епитрахиль, готовил всё необходимое для совершения таинства, лицо больного оставалось неподвижным.
Но когда батюшка, наклоняясь, спросил: «Ян, вы меня узнаёте?» – тот открыл глаза и внятно произнес: «Да как же можно вас не узнать, отец Георгий…»
Не узнать и впрямь было нельзя: характерный облик, ни тени подобающей сану важности, редкой вместимости лоб, чуть шероховатый, с богатейшим запасом интонаций голос и еще – разве только телесной немощью сдерживаемый порыв, под тонким покровом таимый огонь. Его и узнавали: пока мы шли к корпусу, сдавали пальто в гардероб, поднимались на лифте, с ним то и дело раскланивались больные, охранники, медики. Отца Георгия Чистякова знали и в Боткинской, и в Республиканской детской, и, наверное, в других больницах. Едва ли не с самого начала церковного служения Господь поставил его при боли и смерти, при неумолимой беде. Кто сам много болел, лучше поймет человека, уязвленного недугом, чем безмятежный здоровяк.