757 То обстоятельство, что Божество на нас воздействует, мы способны постичь лишь посредством психики; при этом мы не в состоянии решить, исходят ли воздействия от Бога или от бессознательного, то есть для нас невозможно установить, являются ли Божество и бессознательное двумя разными величинами. Оба суть пограничные понятия для трансцендентальных содержаний. Но эмпирически с достаточной степенью уверенности можно утверждать, что в бессознательном имеется архетип целостности, спонтанно проявляющий себя в сновидениях и тому подобном; некоторая не зависящая от сознательной воли склонность состоит в том, чтобы стягивать другие архетипы к этому центру. Поэтому можно предположить, что такой архетип сам по себе находится в некоторой центральной позиции, сближающей его с образом Бога. Это подобие только усиливается благодаря тому, что данный архетип порождает символы, от века характеризовавшие и выражавшие Божество. Все перечисленное обусловливает известное ограничение выдвинутого нами выше положения о неразличимости понятий Бога и бессознательного: образ Бога, строго говоря, совпадает не с бессознательным вообще, а с его определенным элементом, с архетипом самости. Эмпирически мы не в силах отделить этот архетип от образа Бога. Да, возможно произвольно указать различия между обеими величинами, но это будет совершенно напрасным занятием, которое лишь способствовало бы разделению Бога и человека, следовательно, воспрепятствовало бы вочеловечению Бога. Вера, конечно, права, когда раскрывает человеку глаза и чувства на неизмеримость и недосягаемость Бога; но она же приучает к близости, даже к прямой связи с ним, и это как раз та близость, которая должна стать эмпирической, если не хочет быть чем-то бессмысленным. Я признаю действительным лишь то, что на меня воздействует. А то, что на меня не действует, словно не существует. Религиозная потребность направлена на целостность и потому усваивает преподносимые бессознательным образы целостности, что поднимаются из глубин психики независимо от сознания.

20

20

758 Читателю, полагаю, уже стало ясно, что обозначенный мною ход развития символических величин соответствует процессу дифференциации человеческого сознания. А поскольку, как было сказано во введении, рассматриваемые архетипы суть не просто объекты разума, но автономные факторы, то есть живые субъекты, то дифференциацию сознания можно понимать как проявление вмешательства трансцендентально обусловленных динамических комплексов. В таком случае именно архетипы осуществляют первичное преобразование. Но поскольку в нашем опыте нет психических состояний, которые можно было бы наблюдать интроспективно вне человека, то и поведение этих архетипов вообще невозможно исследовать, не учитывая воздействий наблюдающего сознания; потому вопрос о том, начинается ли процесс в сознании или в архетипе, никогда не будет разрешен, ведь иначе пришлось бы, вопреки опыту, либо отнимать у архетипа его автономию, либо сводить сознание к роли простого механизма. Наилучшего согласия с психологическим опытом можно достичь, если признать за архетипом определенную степень самостоятельности, а за сознанием — соответствующую его положению творческую свободу. Тогда, разумеется, между двумя относительно автономными факторами возникнет то взаимовлияние, которое заставит нас при описании и объяснении этих процессов выводить на передний план в качестве действующего субъекта то один, то другой фактор, даже в случае вочеловечения Бога. До сих пор христианское понимание избегало этого затруднения, признавая Христа единственным Богочеловеком. Но с нисхождением на человека третьего лика Троицы, Святого Духа, начинается христификация множества, и тут в полный рост встает вопрос, способно ли это множество людей сделаться совершенными богочеловеками. Подобная трансформация приведет к невыносимым конфликтам, не говоря уже о неизбежной инфляции, которой тотчас подверглись бы обыкновенные, несвободные от первородного греха смертные. В этих обстоятельствах лучше всего, по-видимому, будет вспомнить о святом Павле и расколотости его сознания: с одной стороны, он ощущал себя апостолом, непосредственно призванным и просветленным Богом, а с другой стороны — понимал, что является грешным человеком, который не в состоянии избавиться от «жала в плоти» и прогнать мучителя, сатанинского ангела. Это означает, что даже просветленный человек останется таким, каков он есть, и никогда ему не стать чем-то большим, нежели ограниченное «Я», в сравнении с Тем, Кто на него нисходит и Чей образ не имеет постижимых границ, охватывая человека со всех сторон, бездонный, как недра земные, и неохватный, как просторы небес.