е) Однако к чему нам все эти размышления – ведь они, пожалуй, только уводят мысль от ключевого момента: Он Сам Себя назвал Богом. Этого достаточно, ведь здесь более, чем где бы то ни было, дело идет – с абсолютной непреложностью – об или – или: или в преклонении пред Ним пасть ниц, или участвовать в Его убиении; ведь надо быть каким-то чудищем, в котором нет ничего человеческого, чтобы не потерять терпения, если человек пожелает выдать себя за Бога.

Но при всем этом я еще не добрался до моего сомнения.

5. Мое сомнение звучит так: как Любящий посмел допустить, чтобы Его смерть была на совести его убийц, как посмел Он допустить, чтобы эти люди стали столь тяжко виновными? Разве не должен был Он, как Любящий, предотвратить это любым возможным способом? Ведь Ему, Кто в любое мгновение, когда бы Он только пожелал, с легкостью мог бы обратить их к Себе, достаточно было лишь слегка уступить им. Я могу понять, когда человек судорожно бьется с другими людьми, воспринимая их – и воспринимая верно – как более сильных, а потому совершенно не думает о них, но думает лишь о том, как ему защититься от их ударов. Но даже обычный человек, если истина на его стороне и если он сознает это, непременно чувствует себя настолько сильным, настолько сильнейшим даже тысяч и тысяч, стоящих против него, что он сражается с ними лишь в фигуральном смысле, так что все их сопротивление заставляет его только печалиться о них, поскольку именно о них он прежде всего заботится и, любя их, ищет только их блага во всем, что он только ни делает. Что же сказать тогда о Нем, вечной Силе? Что могли значить для Него все нападки и все сопротивление людей? И если было мгновение, когда Он проявил заботу о Самом Себе, разве же мог Он не позаботиться о них, Он, Любящий? И ведь в этой любящей заботе как раз и должен был в какой-то момент возникнуть вопрос: не слишком ли это жестоко по отношению к ним, нельзя ли избавить их от этой ужасной крайности, от совершения этого убийства.

6. Но теперь я не нахожу никакого затруднения для моей веры. Ведь Он был не просто Любящим, Он был Истиной. И для Него, Святого, мир был зол, греховен, безбожен. Здесь поэтому никогда не может быть и речи о какой-либо уступке, которая не была бы eo ipso отступлением от истины. Кроме того, Его смерть была ведь искуплением, была платой в том числе и за вину тех, кто Его распяли; Его смерть имела обратную силу; да, в определенном смысле можно сказать, что никому так легко не сходило с рук убийство невинного, как иудеям; о, вечная Любовь: Его смерть искупила вину тех, кто подверг Его этой смерти. Наконец, Он не был просто отдельным человеком, Он был целиком и полностью связан со всем человеческим родом. Его смерть есть искупление всего человеческого рода; судьба рода человеческого внезапно вмешивается здесь в отношения между Ним и иудеями.