– Боюсь, что тебе все-таки придется вступить в переговоры, – миролюбиво прогудел Раскон, не сводя глаз с красного от ярости северянина. – Ты ведь не хочешь, чтобы шарки сожрали твой поселок?

Тот скосил глаза вниз, где у самого горла блестело бритвенно-острое лезвие сабли, и кивнул.

– Раскон, вязать его? – спросил что-то жующий Колфер, поигрывая веревкой. Веден невозмутимо раскуривал трубку.

– Сонатар, друг мой, тебя вязать? – доверительно прошептал фальдиец, наклонившись к самому уху северянина.

Ноздри хозяина Шалариса раздулись, но он вновь промолчал. Из глубин дома раздались звуки ожесточенной схватки, гулко бухнул жахатель, выбросив из окон второго этажа сноп стеклянных осколков, искристыми льдинками усыпавших двор и собравшихся там бойцов, после чего все стихло. Со стороны зверинца орали потревоженные птицы.

Во дворе все успокоилось. Пленников деловито оттаскивали в пристройку, оставляя на серых камнях длинные дорожки из грязи и, кое-где, крови. С крыши, откуда прекрасно было видно происходящее, и куда не допустили горжеводов, слышалась приглушенная ругань, какой-то металлический лязг и глухие удары в крышку люка.

– Моя рука устает, – поднял голову Раскон. Темные очки блеснули на солнце.

– Тебе этого не простят, – процедил Сонатар, не делая, однако, попыток двинуться. Взгляд его метался то на крышу, то на саблю, то на темнеющий проем, ведущий в глубины дома.

– Если бы ты принял предложение Союза и не сидел на своих плетенках, словно летрийский купец на скорлупках, тогда да. Не простили бы, – кивнул фальдиец, – Сколько их было, этих предложений? Пять? Семь? Но ты же упрямый. Вольный город, свободный Шаларис, который ты, тем не менее, назвал своим именем. Воплощенная гордыня, памятник самому себе, возведенный в глуши из пропитанной химией соломы. Но есть ли на западе хоть кто-то, кто по-настоящему встанет за тебя с оружием в руках? Или будет мстить?

Грохот ударов в люк продолжался. На крыше внезапно что-то застучало, закашлялось. Небольшой движок, а это несомненно был он, загудел, набирая обороты. Его одинокое пение вдруг дополнилось тонким пересвистом компрессора, а после – басовитым скрипом металла. Ствол скраппера, до того направленный в сторону храма, уверенно пошел вниз, направляя свое жерло во двор.

– Никому не двигаться! – прокричал срывающийся, молодой голос.

– Опустил саблю, урод!

– Гразгова блевота… А мне про запасной движок не сказал, – вполголоса пробормотал Брак, с трудом карабкаясь на стену. – Про своего шаргового батю рассказал, про свои гразговы болячки рассказал, про блеванного Чесотку рассказал, а про движок и компрессор не сказал.