На первый взгляд все здесь было абсолютно нормально, однако в ведре, рядом с уже остывшим и полным пепла камином, я увидел смятую газету, с изрезанным ножом портретом государыни Екатерины Третьей.

Лезвие не только изуродовало симпатичное лицо императрицы, но будто и этого было мало: Кровохлебушкин с маниакальным упорством изрезал всю первую полосу, рассказывающую о поездке недавно взошедшей на трон государыни на промышленную выставку в Небесном граде Архангельске, где демонстрировали новейшие разработки Империи в области летательных аппаратов. Меня этот отвратительный поступок искренне поразил.

Еще раз взглянув на исполосованный портрет императрицы, я убрал газету под мундир, намереваясь после завершения расследования задать чинуше хорошую трепку.

— А наши покои вам нужны? — негромко спросила Гестия, когда я вышел в коридор. Злость схлынула. Я задержал взгляд на ее неподвижном фарфоровом лице, затем кивнул.

Мы спустились в подвал.

Там пахло маслом, металлом и пылью. Механический дворецкий в нерабочее время стоял в тесной каморке, где едва хватало места для его массивного корпуса да слесарных инструментов, необходимых для починки. Комнатушка Гестии оказалась чуть просторнее, но ненамного.

Я остановился на пороге, осматриваясь.

Голая деревянная кровать без матраса и простыни — только гладкие доски. На тумбочке — аккуратно разложенные инструменты: отвертки, шестеренки, маленькие ключи. Больше ничего.

Однако повинуясь долгу сыщика я решил проявить бдительность. Я обошел стены и провел пальцем по стыкам досок — нет ли потайных пазов? Не обнаружив их я наклонился, заглянув под кровать.

Там лежала стопка бумаг и несколько книг. Я вытащил их. Самодельные афиши, аккуратно раскрашенные вручную. Книги тоже были посвящены театру.

Я поднял глаза.

Гестия отступила назад, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Ее механические пальцы сцепились в замок, плечи слегка сжались.

— Зачем это тебе? — только и спросил я.

Она медленно повернула голову, но не посмотрела на меня.

— Хозяева иногда устраивают домашние спектакли. Мне… нравится их смотреть.

Я с удивлением посмотрел на служебную машину.

— Нравится? Но почему?

Гестия замерла, словно подбирала слова.

— Потому что театр… самое механическое из искусств.

Ее голос, обычно ровный и безэмоциональный, вдруг обрел странные, едва уловимые ноты.

— В спектакле все действуют по ролям. А роли для людей — то же самое, что программы для нас. Актеры добровольно становятся автоматонами, развлекающими публику заученными жестами, словами, движениями.

Она наконец подняла на меня взгляд. Ее глаза горели синим светом.

— И это… прекрасно. Мы не можем быть как люди. Но приятно видеть, когда люди становятся такими же, как мы. Это избавляет от чувства… сходного с вашим чувством человеческого одиночества.

Я чуть помолчал и наконец ответил.

— Но ты же не одна. У тебя же дворецкий здесь есть.

Гестия покачала головой.

— У него нет разума. Да и не только у него.

Она замолчала, потом добавила тише:

— Знаете, я бы очень хотела увидеть настоящие спектакли. В столице. Жалко, что для меня это невозможно.

Служебная машина говорила негромко, и я чувствовал в ее механическом голосе что-то похожее на грусть.

Я поднял замер, вдруг осознав, что смотрю не на служебный автомат, а на механическое существо, навечно запертое в этом особняке.

— Виктор Порфирьевич…

Она произнесла мое имя осторожно, словно пробуя его на вкус.

— Вы кажетесь мне добрым человеком. Добрые люди… иногда не отказывают в просьбах.

Пауза.

— Когда расследование закончится… не могли бы вы совсем чуть-чуть рассказать мне о спектаклях, которые видели?

Я смотрел в фарфоровое лицо служебной машины и не понимал что я чувствую, жалость к ней или свою вину за то, что наш человеческий мир устроен так несправедливо.

С неба падал легкий, смешанный с пеплом снежок. Березки искрились нарядным черным инеем. Парослав Котельников, облаченный в свою необъятную медвежью шубу, сиделрядом с прорубью на деревянном чурбаке, терпеливо ожидая поклевки. Судя по его лицу, рыбалка вернула начальнику сыска хорошее расположение духа, однако порой сыщик все равно вздыхал и косился на далекий дровяной сарай, куда убийца, не желая проявлять сознательность и идти самоарестовываться, не торопился.

Я направился к шефу и уже собрался заговорить, но внезапно раздался громкий всплеск, и Парослав Симеонович ловким, отработанным за долгие годы движением выдернул из черной как смоль воды большущую, серебристую щуку.

Прошел миг, другой и вот шеф уже восхищенно рассматривал здоровенную рыбину, бьющуюся у него в руках.

— Виктор, ты посмотри, какая красавица! — воскликнул глава сыскного отделения и, уклонившись от щелкнувших возле его лица зубов, расцеловал щуку. — Тяжеленькая, жирненькая, хорошенькая, прям чистая генерал-губернаторская дочка!

Щука вновь яростно клацнула зубами, отчаянно пытаясь вцепиться Парославу Симеоновичу в руку, и тот, радостно рассмеявшись, снял ее с крючка, после чего зашвырнул обратно в черную воду.

— Ну что там, прошло три часа? — сыщик, наконец, снова обернулся ко мне.

— Так точно, уже миновало.

—И что, чистосердечное никто не принес? — Я покачал головой и шеф вздохнул. — Ну что за досада, что за люди пошли, никакой сознательности! Ладно, пойдем искать.

Я облегченно выдохнул:

— Уже думал, вы не начнете розыск убийцы.

Парослав посмотрел на меня со строгостью написанного на иконе святого.

— Виктор, да тут любому понятно, кто убийца. Тут вопрос то совершенно в другом, кто за этим преступлением стоит. Ладно, давай, пойдем, поглядим на это святое семейство.

Через десять минут, мы вновь были в столовой. Вытащив блестящую медью трубку, Парослав Симеонович со щелчком зарядил в нее ампулу табачной настойки и закурил, выпуская синеватый дым к потолку. После этого он оглядел собравшихся перед ним людей.

— Итак, дамы и господа, — начал Парослав Котельников, — судя по ожогам лица, рта и глотки покойного, кто-то с особой жестокостью убил Поликарпа Асетровского, влив в него несколько литров кипятка.

Шеф сделал паузу оглядывая побледневшие лица собравшихся.

— Убитый отчаянно сопротивлялся, все его руки покрыты порезами и ссадинами, что говорит о яростной борьбе, однако на паркете кабинета нет ни единой капли крови, что весьма странно.

— Парослав Симеонович, вы думаете, его убили в другом месте, а потом перетащили тело в кабинет? — уточнил я, пытаясь внести хоть какую-то логику в происходящее. — Но в коридоре светлые ковры. Следов крови или попыток их замыть я не видел.

Шеф слегка улыбнулся и вновь выпустил дым к потолку.

— Вот именно поэтому, Виктор, я и считаю, что убили Поликарпа Монокарповича именно в его кабинете, но после этого кто-то тщательно смыл кровь с паркета, Что, как мы все понимаем абсолютно бессмысленно. Как, впрочем, и способ убийства. Далее, что мы имеем? Синяки на лице покойника, оставленные, судя по их форме и расположению, пальцами убийцы, который силой разжимал зубы Асетровского, чтобы влить ему в глотку кипяток. Синяки крупные, отчетливые, однако, что любопытно, в них нет характерных лунок от ногтей, которые почти всегда остаются при столь сильных нажатиях.

— Значит, убийца действовал в перчатках? — тут же догадался я.

— Отнюдь, Виктор! Это значит, что у убийцы не было ногтей. Потому что убийца… — Парослав Симеонович сделал драматическую паузу, — Дворецкий!

Шеф резко обернулся к высокой, бронзовой фигуре. Механический слуга, не обращая внимания на сказанное, продолжал спокойно и деловито начищать дверные ручки.

Усмехнувшись, сыщик взглянул на Глафиру Днепропетровну.

— Голубушка, а сообщите-ка мне, пожалуйста, кто имеет доступ к перфокарте, управляющим этой чудо-машиной?

Хозяйка дома не ответила и, вытаращив глаза, выразительно ткнула пальцем в отступающую в угол Гестию.

— Я… Я… Я здесь ни при чем, — сбиваясь произнесла механическая служанка. Повисшую тишину нарушал оглушительный стрекот ее вычислительной машины.

— Ну раз вы ни при чем, так и не бойтесь, — Парослав Симеонович успокаивающе улыбнулся и протянул руку. — Все, все, дайте-ка сюда перфокарту управления. Посмотрим на нее.

Гестия опустила руку в карман платья и вытащила кусок рыжего картона.

Взяв его в руки Парослав Симеонович подошел к спокойно работающему дворецкому. После этого начальник столичного сыска вставил перфокарту в затылок дворецкого. Щелкнуло, и встроенный в механизм проектор высветил меню управления. Сыщик принялся крутить колесики настроек.

— А, ну вот оно, как я и думал! — минут через пять произнес Парослав Симеонович выводя одно из многочисленных подменю, — Орудие убийства - это травяной настой которым дворецкий был обязан поить Поликарпа Монокарповича!

Домочадцы в ужасе ахнули, а шеф довольный их реакцией продолжил.

— Кто-то, — Парослав Симеонович выразительно подчеркнул это слово, — Выставил объем настоя в три литра, вместо положенных ста граммов, а температуру с пятидесяти градусов поднял до девяносто девяти по Цельсию. Вот наш чудо-аппарат подчиняясь программе, полный чайничек кипяточка в покойника и залил. Ну, точнее, когда он заливал, Поликарп Монокарпович покойником-то еще не был, но сами понимаете, микстура хоть и лечебная, но, что очень иронично, здоровья ему абсолютно не прибавила.