— Ну вот, — произнес он, подходя ближе. Оглядевшись по сторонам и не обнаружив ничего подходящего, Рихо со вздохом подтянул повыше брюки и уселся прямо на гладкую деревянную поверхность пола.

— А ты ныл, что совсем вышел из формы, — закончил он, окидывая меня взглядом.

— Я не ныл, — буркнул я, садясь на поджатые под себя ноги рядом с ним. — Я жаловался.

— Я и говорю — ныл.

— Дурак ты, Рихо. С теплыми, волосатыми ушами, — вернул я любезность. — Там есть какие-нибудь изменения?

И я кивнул вверх, подразумевая этаж над нами. Он пожал плечами.

— Да почти никаких. Все то же самое. Филипп контролирует процесс, твоя мамзель разрывается между факсом, телефоном и компьютером… Слушай, а ловко у нее это получается. Она в койке тоже кнопки пальчиками ищет, а?

— А в морду? — угрюмо поинтересовался я.

Он на всякий случай прикрылся рукой, с деланным испугом косясь на меня.

— Да ладно, ладно… Шутка! У тебя, старик, с юмором совсем плохо стало.

— Зато у тебя хорошо, — огрызнулся я. — Как рука, кстати?

Весной, во время нашей парижской эскапады, ему прострелили руку. С тех пор прошло уже больше двух месяцев.

— Нормально, — ответил он. — К дождю побаливает… Да в этой сраной Италии дождей в принципе не бывает…

— Ты неподражаемо говоришь по-русски, — сообщил я ему. Рихо знал пять или шесть языков, начиная с родного эстонского и заканчивая несколькими африканскими, но со мной упрямо общался только по-русски.

— Я еще стреляю неплохо… — потупился он скромно.

— В порядке, говоришь, рука-то? — поинтересовался я. — Тогда, может быть — спарринг?

— Пошел ты… — отмахнулся Рихо. — И потом, это будет нечестно. У меня преимущество.

— С какой стати? — удивился я.

— Ну, ты же знаешь, что я был ранен, начнешь меня жалеть… А поскольку я в любом случае сильнее, тут-то я тебя и разделаю под орех. Логично?

— Ну ты и сволочь! — искренне изумился я. — И где только делают таких хитрых эстонцев?