– Ты сколько у нее прожила? – спросил Шейн.

– Три года, чуть больше, – ответила Эйнджел. – С девяти до двенадцати лет. Тринадцатый как раз пошел. Она мне на двенадцатилетие велосипед подарила, как сейчас помню. Подержанный, правда, но мне было все равно. Пришлось бросить его здесь, когда я уехала.

– А зачем? Уехала зачем? Тебе ж тут было так хорошо, почему ж ты не осталась?

Эйнджел потеребила неровные пряди своих волос.

– У нее тут еще один парень жил, Йен его звали. Старше меня, ну, года на два. И он начал… ну, понимаешь, приставать ко мне. Я хотела сказать маме, но мне было как-то неудобно. Трудно. Да она и не стала бы слушать. Во всем остальном с ней было просто отлично, во всем остальном, кроме этого… В конце концов я как-то порезала его стеклом. И меня отсюда забрали. Мама не хотела меня отдавать, просила, чтоб мне дали еще один шанс, но они и слушать не стали. И тогда меня отправили в сиротский приют. В детский дом. Там я себе вены порезала.

Она придвинулась еще ближе к Шейну, и он поцеловал ее, сначала просто сочувственно, а потом и не только. И опять Шейн запустил ей руку между ног, и опять она сказала: «Не надо».

– В чем дело? У тебя месячные, что ли?

– Нет, просто… Тут не надо.

– Почему это вдруг?

– Тут, в этой постели, не надо.

– А что тут такого?

– Мама услышит.

– Она тебе вовсе не мама.

– Ну, ты же понимаешь, о чем я!

– Она что, думает, ты все еще девственница, так, что ли?

– Не говори глупости!

– Это ты говоришь глупости!

– Ох, Шейн…

– Ну?

– Давай не будем ссориться, а?