— Нам это не кажется ни невозможным, ни безумным, — заверил ее Дасти.

Город буквально бурлил из-за смерти Валерии-Марии Падильо и боязни того, что другие маленькие дети, посещавшие «Зайчик», могли впасть в такую же депрессию; все это привело к своего рода массовой истерии, которую Зина назвала Чумным годом. Именно во время этой чумы жюри из семи женщин и пятерых мужчин единогласно признало виновными всех пятерых обвиняемых.

— Вы, возможно, знаете, — сказал Чейз, — что преступники относятся к насильникам над детьми как к низшим из низших. Мой папа… Он прожил всего лишь девятнадцать месяцев и был убит во время работы в тюремной кухне. Четыре колотые раны, по одной в каждую почку со спины, две в кишечник спереди. Судя по всему, его кромсали вдвоем. Об этом не было особых разговоров, и, конечно, никого так и не нашли.

— А ваша мать еще жива? — спросил Дасти.

Чейз помотал головой.

— Три женщины из школы — прекрасные люди — все они отбыли по четыре года. А мою маму освободили через пять — и сразу же после того, как она оказалась на свободе, у нее обнаружился рак.

— Согласно официальному заключению, она умерла от рака, но на самом деле ее убил позор, — сказала Зина. — Терри была прекрасной женщиной, доброй женщиной и гордой. Она не сделала ничего плохого, ничего, но ее терзал позор — ведь люди думали, что она виновна. Она жила с нами, но это продолжалось недолго. Школа была закрыта, Карл лишился своей доли в предприятии. Все сбережения сожрали счета адвокатов. Мы лишились всего и с трудом набрали денег на ее похороны. Она мертва уже тринадцать лет. А для меня все это случилось все равно что вчера.

— А как же вы живете здесь теперь? — спросил Дасти. Зина и Чейз посмотрели друг на друга; потребовались бы целые тома, чтобы описать то, что скрывалось в этих мимолетных взглядах.

— Намного лучше, чем могло бы быть, — ответил Чейз. — Еще остались люди, которые до сих пор верят в обвинения, предъявленные моим родителям, но после убийства Пасторе их стало гораздо меньше. И некоторые из малышей, посещавших «Зайчик»… Они в конце концов отреклись от своих показаний.

— После того как прошло десять лет, — добавила Зина. В этот момент ее глаза казались чернее, чем антрацит, а их взгляд был тяжелее железа.

— Возможно, для того чтобы ложные воспоминания стали разрушаться, требуется десять лет, — вздохнул Чейз. — Я не знаю.

— А на протяжении всего этого времени вы никогда не думали о том, чтобы собраться и уехать из Санта-Фе? — отважилась спросить Марти.

— Мы любим Санта-Фе, — ответил Чейз. Казалось, в эти простые слова он вложил всю свою душу.