— Анатомически достоверный рисунок, — заметила Марти.

— Хуже того, у мужчины были усы… как у моего папы. На рисунке у него на голове ковбойская шляпа, белая, с красной лентой, за которую засунуто черное перо. А именно такие шляпы мой отец всегда носил.

Зина Глисон резким порывистым движением вырвала верхний лист из альбома, с силой скомкала его и бросила в камин.

— Отец Чейза был моим крестным отцом, лучший друг моего собственного отца. Я знала Карла с тех пор, как лежала в пеленках. Этот человек… он уважал людей, независимо от того, кто они были, независимо от того, богатыми они были или бедными и сколько наделали ошибок. Он также уважал детей, и прислушивался к ним, и заботился о них. Ни разу в жизни он не прикоснулся ко мне с дурным намерением, и я знаю, что он не прикасался и к Валерии-Марии. Если она действительно убила себя, то исключительно из-за отвратительного, дьявольского внушения, которое Ариман вложил ей в голову, всех этих историй о сексуальных извращениях и кровавых жертвоприношениях животных, которые устраивались в школе, о том, как детей заставляли пить их кровь… Этому ребенку было пять лет. Какое же смятение должно было возникнуть в уме такой крошки, какая ужасная депрессия была спровоцирована расспросами о подобных вещах, когда человек, называвший себя врачом, под гипнозом помогал ей вспомнить то, чего никогда не было?

— Успокойся, Зи, — ласково сказал ее муж. — Все это давно закончилось.

— Нет, для меня не закончилось. — Зина подошла к плите. — И не закончится, пока он будет жив. — Она взялась правой рукой за ручку духовки. — А тогда я не поверю некрологу. — Она вытащила из духовки противень со свежеиспеченным маисовым хлебом. — Я должна буду своими глазами увидеть его труп и ткнуть пальцем в глаз, чтобы убедиться, что он не реагирует.

Если в Зине была итальянская кровь, то она наверняка принадлежала сицилийцам, а доля индейской крови досталась не от мирных навахо, а от воинственных апачей. В ней чувствовалась необыкновенная сила, твердость духа, и если бы у нее появился шанс собственноручно прикончить Аримана и не быть пойманной, то она, скорее всего, воспользовалась бы этим шансом. Она очень понравилась Марти.

— Мне было тогда семнадцать лет, — сказал Чейз. Непонятно было, к кому он обращался: то ли к присутствующим, то ли к самому себе. — Одному богу известно, почему меня не обвинили вместе с родителями. Как я избежал их участи? Разве когда сжигают ведьм, то не убивают вместе с ними и их родных?

Возвращаясь к тому, о чем говорила Зина, Дасти задал ключевой вопрос: