Дасти потряс головой.

— Я не знаю. Да и что толку? Полагаю, мальчишка окажется героем, так ведь? И неважно, что я скажу. Или ты. Это ясно как день. Правду не удастся сыграть настолько убедительно, чтобы в нее поверили.

— И как насчет Аримана?

— Марти, я боюсь.

— Я тоже.

— Кто нам поверит? Было бы достаточно трудно заставить кого-нибудь выслушать нас до… этого. Ну, а теперь, когда Гад и Клодетт станут сочинять о нас дикие истории только ради того, чтобы замутить воду… если мы начнем рассказывать о промывании мозгов, о запрограммированном самоубийстве, запрограммированных убийцах… это лишь сделает их ложь о нас более правдоподобной.

— А если кто-то устроил пожар в нашем доме — Ариман или тот, кого он послал, то это будет очевидный поджог. А ведь у нас нет алиби.

— Но ведь мы же были в Нью-Мексико, — удивленно заморгал Дасти.

— Ну и что мы там делали?

Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, — и сразу же закрыл.

— Если мы упомянем Нью-Мексико, то не сможем умолчать об Аримане. Да, конечно, у нас были основания для поездки туда в связи с его делами — все то, что когда-то случилось с живущими там людьми. Но ведь мы не сможем затронуть эту тему без риска… Захария и Кевин…

Несколько секунд они молча гладили собаку. Наконец Дасти заговорил:

— Я могу убить его. Помнишь, вчера вечером ты спросила меня, могу ли это сделать, и я ответил, что не знаю. А теперь знаю.

— Я тоже могу это сделать, — отозвалась она.

— Убить его, и тогда все прекратится.

— Если только за нас не возьмется институт.

— Ты слышала, что сегодня утром говорил Ариман у себя в кабинете? Это не относится к институту. Это была его личная затея. А теперь мы хорошо знаем, насколько личная.

— Ты убьешь его, — сказала она, — и проведешь остаток жизни в тюрьме.

— Возможно.